Грань креста
Шрифт:
Начальница пискнула:
– Уважаемый! Мне требуются тонкая ленточка и зеркало.
Ворох разноцветной ткани тут же образовался на прилавке, а вот со вторым предметом вышла некоторая заминка. Покуда хозяин разыскивал требуемое, Рат ловко продела в розетку кремовую шелковую полосочку, подкоротила концы острыми зубками, и…
Все же женщина – она везде женщина. Даже если выглядит не вполне привычно. Кружевная финтифлюшка превратилась в очаровательнейшую шляпку, – удивительным образом оказавшуюся моей крошечной спутнице весьма… как бы это сказать? Нет, все-таки к
Мало того, другая ленточка, пошире, в тон первой, сделалась пышным бантом, кокетливо повязанным чуть выше кончика хвоста. Странным образом мышка не выглядела забавной или тем паче нелепой в этом необычном прикиде. Просто дама принарядилась.
Внимательно оглядев себя в зеркале, она что-то там подвинула, поправила. Похоже, осталась вполне довольна увиденным. Пробежалась по моему рукаву обратно на плечо, с гордым видом перекинула хвост вперед – выставив бант на всеобщее обозрение – и, нежно ткнувшись мне в щеку прохладным носиком, ласково прошептала в ухо:
– Шурик, славный мой… Спасибо тебе, ты самый замечательный парень в этом мире. Слов нет, до чего приятно…
Я растаял. Как же это здорово – доставить кому-то хоть минутную радость!
Звереем мы и грубеем, становимся прожженными циниками, не видя ничего, кроме крови, боли и грязи человеческих душ. Начинаем относиться к больным, как токарь к болванке: здесь расточить, тут просверлить, там – резьбу нарезать. Даже на смерть реагируем похабными шуточками. Дичаем.
И до чего ж неожиданно сладко оказывается вспомнить, что ты тоже еще человек. Вспомнить, что бывает на свете что-то помимо бесконечной круговерти дорог, осмотров и госпитализаций. Вспомнить, что душа может согреться чужой радостью. Просто вспомнить…
Как я ждал твоего возвращения из отпуска, любимая, как ждал! Не жил весь этот долгий месяц, не считал прошедших в разлуке дней – лишь ощущал на сердце безмерный груз тех, что оставались до встречи. Не видел солнца, не видел неба, не замечал, что ем и пью – мне все застила невозможность увидеть тебя, прикоснуться к тебе, услышать твой голос.
Я с ужасом думал о том, что это всего лишь крошечный ничтожный клочок времени, каких-то тридцать дней. Что же будет, когда на мою жалкую, истрепанную, слабую мышцу, что сокращается там, в груди, обрушится непереносимая тяжесть недель, месяцев, лет?..
Чем ближе становился день встречи, тем тревожнее делалось на душе. Я вконец измучил себя идиотским вопросом: а что будет, если, дождавшись, услышу: «Тебе все показалось. Ничего не было. Забудь». Что будет, если?
Остро пахло приближающейся осенью. Ухало, сжимаясь в тревоге, сердце. Я метался взад-вперед по пригородной платформе, не находя себе места.
Вот и возник на ее краю такой до боли желанный силуэт. Ты изменилась: похудела, загорела, почему-то теперь кажешься строже.
Гляжу робко, не решаясь спросить, боясь услышать. Даже обнять страшусь.
– Как же я ждал тебя, ежишка, как я ждал…
В груди успело прозвучать три тяжелых удара. Долгих, как весь этот месяц.
– Я не домой торопилась, я спешила к тебе…
Глава шестнадцатая
Монотонный
– Что он там, песчаной богине молится?
– Ой, я же тебе не говорил! Пойдем послушаем – занятно.
– Мало я бреда наслушалась?
– Да то не бред…
По мере приближения к комнатушке стали различаться отдельные слова:
– Ты кто есть такой почему по уставу не докладываешь – Еггерт как звание – ученый наплевать какого черта надо – что нельзя останавливать булыжник – с какого дуба ты падал – что тектонические изменения – ты меня за кого держишь – думаешь Зака заумным словом напугать держи шире – я про изменения сам сказать могу – на островах как три бомбы в вулкан хренакнули – пол-острова выгорело с партизанами вместе и вся тебе тектоника.
Перекосившаяся дверь с еле удерживаемыми ржавой кнопкой обрывками патриотического плаката, не будучи в состоянии закрыться полностью, явила нашим очам неприглядное зрелище: посреди помещения, без порток, со спущенными до колен грязными голубыми кальсонами, стоял однорукий. Закатив пьяные бельма и расплескивая вонючую неаппетитного вида выпивку из зажатого в руке хрустального кубка, словно заведенный, бубнил:
– Особое мнение да подавись ты своим мнением – все не в ногу один ты как там тебя в ногу – умней всех что ли – охота тебе ты и вези свой отчет доказывай в метрополии что хочешь мне только мозги не засирай – за свой счет самолетом вали хоть пердячим газом – кто пожалеет я пожалею – не мой ты подчиненный грохнул бы к такой матери – гляди богатый стал личный самолет заказывать я и то на служебном летаю.
Перед старым пропойцей, упав на колени, стиснула на груди руки леди Зак. Глядя на своего мерзкого любовника снизу вверх невидяще-обожающими глазами, твердила:
– Конрад! О, Конрад! Мой генерал! Муж мой!
А тот все не унимался:
– Жувре молодец что прибыл – тот Еггерт нам всем в карман гадить хочет – не трожь ему вишь булыжник – чтоб самолет до места не добрался – гляди сам как это твои проблемы – экипаж хороший а ты мало хороших парней на островах положил – уже сделано молодец – сам рулевую тягу пилил – а пилоты за твой счет – деньги отдать – нет это ты правильно кому охота назад в дерьмо – пусть летит Еггерт долбаный – точно классно мы в Азии захотим и тут не хуже будет.
Заметив нас, королева Песков вскочила. Отпрянув в сторону, она сбила с ног вояку и, едва не сбив заодно нас, выскочила из комнаты, шаркая спадающими опорками и звеня драгоценными подвесками колье.
Не пытаясь натянуть подштанники, однорукий на четвереньках подполз к луже пролитого спиртного и, понюхав, с сожалениием взялся слизывать мутно-коричневую жидкость с заплеванного пола, урча и давясь. Грязная волосатая задница его жирно тряслась. Мы с Люси дружно сплюнули.
Пожевав холодного мяса жареного зайчика, я, освобождая дупло зуба от застрявших там остатков ужина, обратился к доктору: