Гость
Шрифт:
Камера показала наплывом, крупно его руку со вздутыми венами и узловатый указательный палец, набирающий номер на телефонном диске.
– Звонит в лабораторию, - прошептал Юрий.
– Кажется, и в самом деле...
– уныло сказал Сергей Павлович, откидываясь на спинку скамьи.
Евгений Сергеевич быстро заговорил в трубку телефона:
– Виктор? Да, да, это я. Нет, не совсем здоров. Но это неважно. Виктор, я ненадолго заеду домой и через два часа буду в лаборатории. Начинайте подготовку к опыту...
– Его лицо чуть напряглось, шевельнулись тяжелые крылья носа. Затем он сказал
Евгений Сергеевич повесил трубку на рычаг, вышел из будки.
Жена напустилась на него:
– Ты сошел с ума! Что ты наделал?
– То, что давно следовало.
– Почему же ты не сделал этого давно? Евгений Сергеевич устало махнул рукой:
– Прежде надо было все хорошенько обдумать. В больнице у меня было достаточно времени.
На его непреклонном лице разгладились резкие складки, оно стало мягче. Он медленно произнес:
– Собственно говоря, дело не в том, что было много времени. Скорее наоборот: соль именно в том, что его оставалось слишком мало... И уже не нужны чины, должности, престиж. Вот тогда на многие вещи смотришь совсем по-иному и решаешься на то, на что... Ну да ладно, не будем заниматься самокопанием. Для этого нет времени.
– Слишком большой ценой оплачивается, - сказал Сергей Павлович.
– Грустно.
Юрий повернул к нему лицо. По глазам было видно, что он думал о том же. Рука его потянулась к карману, демонстративно вынула блокнот и раскрыла его на нужной странице. Хотя в зале был полумрак, озаряемый лишь цветными вспышками экрана, Сергей Павлович разобрал четкий почерк Юрия: "Поспешит..." Юрина рука жирной линией подчеркнула вторую половину фразы предсказания: "Поставит решающий опыт".
Об Антоне Торецком все говорили одно: "Великий артист. Жизнь для сцены". И сам Торецкий, поблескивая светлыми с рыжеватинкой глазами, все разговоры сводил к театру, Но в речи его проскальзывали нотки сожаления, веки устало прикрывали глаза.
Сергей Павлович решил посмотреть хроникальный фильм об актере Торецком и затащил на фильм Юрия. В первых кадрах они увидели мальчишек, которые, задрав головы, смотрели на афиши, а потом во дворе дрались на палках, кричали: "Умри, презренный барон!" В этом же дворе начинались игры Антона.
И вот: Париж, Стокгольм, Лондон... Знаменитому Антону Торецкому вручают награды, к его фамилии добавляют почетное звание - народный артист.
Рядом с Сергеем Павловичем в темноте зала кто-то произнес шепотом:
– Ах, Антон, а было ли счастье полным? Сергей Павлович осторожно приглядывался к своему соседу. Когда сеанс кончился, он толкнул под локоть Юрия, и они пошли за стариком. Сергей Павлович завел с ним разговор о фильме, который они только что смотрели, затем - о театре. Старик сухонький, легкий, с пушистыми седыми волосами, настоящий одуванчик, оказался весьма словоохотливым. Скоро выяснилось, что он бывший актер, работал в том же театре, что и Торецкий. Он восторженно рассказывал об Антоне:
– Изумительный человек, благородный, самоотверженный.
– Вы сказали, жаль только...
Старик смущенно произнес:
– Видите ли, он разошелся с женой и очень скучал по ней и по дочери...
Юрий слушал старика с возрастающим интересом.
– А вы не знаете их адреса?
– Знаю. Они живут в центре, на бульваре Незнакомки.
Они распрощались со стариком и повернули к бульвару.
– Пойдете вы один, - сказал Юра.
– А потом расскажете мне о встрече. Согласны?
– Хотел бы я знать, кто посмеет отказать своему спасителю в столь малой просьбе, - улыбнулся Сергей Павлович, и морщинки разбежались по его щекам от острого носика. Они встретились через полтора часа. Сергей Павлович рассказал о Торецких, об их семейных неурядицах, о претензиях жены Торецкого, о бесконечных увлечениях прославленного актера.
Юрий вынул блокнот, перевернул знакомую Сергею Павловичу страницу и написал на другой: "Захочет последний раз выйти на сцену в любимой роли. Вернется к семье..." Помедлил несколько секунд, не закрывая блокнот, и вдруг резкими, подсмотренными у Али штрихами, стал рисовать шарж на актера Торецкого. Возник орлиный профиль, устремленный ввысь.
– Непохоже, - сказал Сергей Павлович.
– Художник из вас неважный.
Десятками тончайших цветовых оттенков вспыхивает экран. На нем - зима, и людям в зале тоже становится холодно.
...Сухонький невзрачный человечек, слегка горбясь, засунув руки в карманы пальто и опустив наушники, идет по заснеженной улице. У театральной тумбы с десятками рекламных экранов на мгновение останавливается. Выше экранов старая театральная афиша, на ней - большими буквами: "Антон Торецкий в пьесах Лавурна". С афиши смотрят три лица: задумчивое, умное, волевое командира звездолета "Ант"; трагическое, с безумными страдающими глазами врача, совершившего непоправимую ошибку; неистовое, с раздутыми ноздрями капитана швертбота "Чайка".
Человек делает два шага к витрине, видит свое отражение. Переводит взгляд на афишу, сравнивает. Невесело усмехается и продолжает путь.
Его обгоняет высокий полный мужчина, оборачивается, пристально смотрит, идет дальше, останавливается, нерешительно спрашивает:
– Торецкий? Ты, Антон?
Человечек умоляющим жестом подносит палец к губам: пожалуйста, тише. Но мужчина не обращает на этот жест внимания и, подбоченясь, гремит как иерихонская труба:
– Да что с тобой? Еще год назад ты и в лютые морозы без шапки ходил. Где же твоя великолепная седеющая шевелюра, где благородное чело?
По манере говорить и держаться в нем сразу угадывается актер
Торецкий замечает любопытные взгляды прохожих, берет его под руку.
– Умерь свой баритон. Ты же не на сцене. Все мои роли давно сыграны. Остались только афиши.
– Нет, ты ответь, о друг юности бурной, что стряслось? Ты похож на провинциального счетовода, а не на знаменитого Торецкого. Дракон тебя побери, ты ведешь себя так, как будто выбыл из игры...
Видя, что его слова производят не ту реакцию, какой он добивался, мужчина меняет тон. Теперь он и в самом деле обеспокоен: