Шрифт:
Все имена и события изменены или нет…
Когда человек устаёт стучаться в двери,
он начинает швырять в окна камни.
Кен Кизи
Тьмы нет. Есть только гаснущий
Андрей Платонов
Глава 1
Я отдёрнул шторы, распахнул окно и жаркий московский воздух ворвался в мою квартиру.
– Мать честная, – простонал я. – Да что же это такое-то, а!?
На часах едва-едва минуло 10 утра, а над столицей уже стояло тяжёлое удушливое марево, полное запаха бензина и тающего асфальта. Июнь только перевалил за половину, но казалось, что уже середина июля – так душно и пыльно было в Москве. Листва была серой, газоны – жухлыми, а небо – грязным и мутным. Контуры высотных домов покачивались и плыли словно мираж. Солнце, которое было не в силах пробиться сквозь густой смог, превращало город в теплицу, где люди походили на сморщенные и пожелтевшие овощи.
– Дьявол, – продолжал ругаться я. – Мы в Каире что ли, я не пойму никак?! Где эта блядская утренняя прохлада?
На подоконнике стояла недопитая с вчера бутылка пива. В смутной надежде на чудо я сделал глоток и немедленно выплюнул тёплую жижу в горшок с кактусом.
– О-о-о, господи!!! Проклятье! Жара, опять эта проклятая жара! Я с ума от неё сойду!
Я отошёл от окна и рухнул в кресло, прикрыв свою наготу валяющейся на полу соломенной шляпой. Вещь, купленная мною в Париже и некогда-то весьма элегантная, вчера была измята и безнадёжно заляпана сладким красным вином.
Я пошарил на столике, я нашел чудом уцелевшую сигару, спички и без удовольствия закурил.
«И это моё утро!? – думалось мне. – Утро поэта и человека! Ужас! У-жас!»
В соседней комнате гулко и жалобно застонал диван. В такт ему, хрипло и тяжело, как умирающее животное, застонала женщина. Время от времени стоны стихали, и было слышно, как она что-то быстро и неразборчиво бормочет. Эти стоны и бормотания обостряли мою и без того дикую мигрень.
– Эй, полегче там, кролики, – забарабанил я кулаком в стену. – Мебель поберегите!
Стоны на секунду стихли, а потом возобновились с удвоенной силой. Я безнадёжно обмяк. Судя по всему, за стеной трудился мой друг – Алексей и, если мне не изменяла память, «труд этот был страшно громаден», поскольку женщина, которую он вчера подцепил, была стара, толста и страшна…
– Сволочи! Дождётесь у меня, – уныло прокричал я. – Сейчас вот как опохмелюсь, как начну ругаться во все инстанции! Никакой управы на вас нет! Дикари!
– А можно потише, а? – вдруг услышал я и вздрогнул. – Голова очень болит…
На моей всклокоченной и разверзнутой кровати, в самом её центре, на спине, лежала голая девица, её длинные тёмные волосы закрывали ей лицо. Я совсем забыл про неё. Ей было около 30, и она была
– О, привет, – я отсалютовал ей шляпой. – Ты как, жива?
– Нет… – она приподнялась на локтях. – А сколько сейчас времени?..
– В аду часы не тикают! – злобно выдал я. – Могу только сообщить, что сейчас начало следующего за вечером пятницы дня.
Она бессильно откинулась на подушки и жалобно заныла:
– Принеси водички, пожалуйста, а-а-а-…
– Воды нет! У меня из кранов только пиво течёт и ликёры всяческие… А ещё есть джин.
– Нет, – заорала она и забилась в истерике, – только не ДЖИН! Нет! Даже не произноси это слово! О-о-о-о!!! Да дай же мне хоть что-нибудь, я умираю, ты слышишь?!
– Сейчас сообразим.
Я встал, надел шляпу и, покачиваясь, двинулся на кухню, по пути заглянув в соседнюю комнату. Там моему воспалённому взору открылась огромная толстая прыгающая задница, крепко-накрепко оседлавшая моего лежащего на диване и сучащего ногами друга. Меня аж всего передёрнуло. Проще всего было бы пройти мимо, но бросить товарища в беде, это низко. Я взял себя в руки и, откашлявшись, начал так:
– Мадам, – произнёс я, сдерживая рвущийся смех и ужас. – Мадам! Я ни в коей мере не хочу вмешиваться в процесс вашей бурной жизнедеятельности, но, просто как врач(!), считаю своим долгом предупредить Вас, что у Алексея слабое сердце, авитаминоз паховой области и тяжёлая контузия, ещё с Гражданской… А ещё у него протез головы, и он по утрам часто барахлит … Не ровен час – отскочит, а мастерские по субботам закрыты. То-то мы с ним, с горемычным, напрыгаемся… Вы уж будьте любезны, поосторожнее там, с ним, с протезом в смысле, а то…
Жопа замерла, потом мелко затряслась от хохота и повалилась на бок. Берлинская стена рухнула, и из-под её обломков выглянуло ухмыляющееся лицо Алексея.
– Доброе утро! – выдохнул он, но в его взгляде ясно читалось «Спасибо!»
– Мир вам, мои малыши, – благословил их я и продолжил своё триумфальное шествие на кухню.
На кухне был полный разгром. Я поднял с пола свои когда-то белые брюки и надел их. То был крайне необходимый шаг к восстановлению в этом хаосе некоего подобия цивилизации. Вытащив из холодильника четыре холодные бутылки пива, я открыл их, разнёс страждущим, и снова упал в кресло. День обещался выдаться трудным.
Через полчаса все расчухались, приоделись и собрались на кухне. К тому времени я принял душ, доел остатки вчерашней колбасы и шпрот, выпил ещё одно пиво и был готов к любым подвигам. Последним на кухню вышел Алексей. С большим достоинством он явил нам свой большой пивной живот, уныло болтающийся членчик и белесые ноги в серых носках.
– Сатир из Вифлеема! – приветствовал его я.
Дамы страшно возмутились его виду, и под их гневные крики и мой хохот Алексей вынужден был удалиться, и вернуться вновь уже облаченным в мятую простыню.