Горячее сердце

Я познакомил вас с этим человеком, после того как мы вернулись с востока. Вероятно, вы не хуже меня помните рассказы о том, как он дрался на своём ястребке. Право, я убеждён: умей он справляться со своими порывами, он непременно был бы удостоен звания Героя Советского Союза. А вместо этого вот он смещён: пришлось расстаться с командованием полком. Всем нам — лётчикам его полка было родным и непреложно истинным его утверждение:

— Истребитель,

проживший день, не сбив ни одного врата, — «дармоед советской власти».

Эта неуклюжая, но всем понятная характеристика: «дармоед советской власти» висела над нами как постоянный призыв: «бить, бить». И мы били. С утра до вечера наши взоры были устремлены к небу с одним единственным призывом: «Покажись!» И стоило противнику появиться в бледном сиянии знойного неба, как начинался «танц-класс».

Да, мы дрались! Противник должен по сей день помнить неизменное соотношение потерь — три к одному в нашу пользу.

После той кампании Прохор дрался на финском фронте. Я встретил его не скоро. В одесской биллиардной он с ожесточением заколачивал шары так, что лузы вылетали вместе с кусками бортов.

— Ты можешь понять меня? — мрачно сказал он, когда мы за стаканом вина справляли нашу встречу. — Худо мне.

— Может быть, не так уж худо? — сказал я. Он помотал своей тяжёлой, словно вырубленной топором головой:

— Худо. Я — «дармоед советской власти»! Это надо понять. Полгода гнию на границе, рубать не велят!

— Не велят — значит, так нужно, — возразил я, — значит, это в порядке вещей.

— У тебя всегда все в порядке, — огрызнулся Прохор. — По полочкам разложено: тут нужно, там не нужно. Я так не могу. Я же знаю: эти скрипки рано или поздно нам свинью подложат. Так дайте же мне рубануть. Знаешь, какие у меня ребята в полку?

— Представляю себе. Подобрал?

— Х-ха!

— Потерпи.

— Разве это жизнь для истребителя: глядеть, как скрипки на той стороне границы елозят, и не сметь рубануть? Эх, только одно и остаётся: сплясать с горя. А ну, старик, есть у тебя «Лявониха» [1] ?

Пластинка его любимой «Лявонихи» нашлась, и мы сплясали. Снизу пришли просить пощады: танец был жестоким испытанием для соседей.

С тех пор я его не видел. Мне говорили, что он снова был отрешён от командования частью. Случай был такой, какой и должен был с ним произойти: «скрипач» перелетел бессарабскую границу и углубился в нашу сторону. Таких велено было принуждать к посадке. Важно то, что приказ был ясен: сажать. Но на этот раз дело шло уже к вечеру, и, если верить Прохору, румынский самолёт мог уйти от нашего звена, пользуясь надвигающейся

темнотой. А Прохору только этого и нужно было: он рубанул. От скрипача остались обгорелые обломки. Прохор редко мазал.

Никакие оправдания не помогли. Прохора лишили командования частью.

Помнится, за прощальным стаканом он заверил меня, что исправится, и поделился своими успехами в новом деле: он тренировался в работе ночью.

— Чтоб ни днём, ни ночью… Понятно?

— Чего понятней!

Прошло не менее года. Мы не видались. И вот я столкнулся с ним — он командует частью ночных истребителей. Часть на блестящем счёту.

— «Дармоедов, советской власти» у меня нет, — с гордостью заявил он мне.

Дело было у меня дома, и никто не мог нам помешать поставить «Лявониху». Тяжёлые сапоги Прохора гремели на весь дом. Я с восхищением глядел на неунывающего гиганта.

— А ты все такой же, — сказал он, словно жалеючи, — цирлих-манирлих. Да ты уж не немец ли, а? Впрочем, знаешь, что касается порядка, я тоже… того: изменился. — Он многозначительно поднял крепкий, как сук, палец. — Порядок у меня теперь на первом плане.

— Свежо предание… — недоверчиво сказал я.

— Не говори. Ежели, я пожелаю… Ого! У меня теперь, как в лучшем доме: порядок прежде всего.

— К примеру?

— А вот, — он насупил брови, и лицо его выразило решимость: — нынче, брат, народ стал увлекаться тараном. Спору нет: ежели нет другого способа ссадить гада, так бей самим собой, своей машиной. Это правильно. Но в том-то и дело: молодёжь маленько перегибать стала. Глядишь — у него и боекомплект ещё не израсходован, и позиция выгодная была, и сам невредим, а чуть что — норовит винтом фрица по хвосту рубануть, либо даже по крылышку. Были и такие.

— Зато верняк, — сказал я.

— Верняк-то он верняк, но кому нужен такой размен: истребитель на истребитель? Это нам невыгодно. Если ещё бомбардировщик, идущий к цели, — так-сяк. И то один на один не годится. У нас по прежнему должно быть: три к одному. Вот наша пропорция — большевистская. За одного нашего — трое фрицев.

— Так что же ты решил?

— Решил я с горячностью молодёжи бороться. — Прохор встал и в раздумье прошёлся по комнате. — Запрещаю. Запрещаю таран, ежели он не вызван необходимостью. Понятно?

— Ты это мне?

— Тебе и прочим…

К вечеру мы были на аэродроме. Ночь была ясная, лунная. Прохор ушёл в воздух с первым же вызванным по тревоге звеном. Следом ушли второе и третье звенья. В мутном серебре лунного света я видел несколько мгновений его звено, но задолго до боя, конечно, потерял. Когда я сел, Прохора ещё не было. Не вернулся он и тогда, когда все сроки посадки прошли. Оба его ведомых давно спали. Я не мог уснуть и каждые пять минут забегал к начальнику штаба узнать, нет ли известий о Прохоре. Ничего не было.