Чтение онлайн

— Вы тож з милиции?

— Пусть будет так, — не захотел вносить уточнений Александр.

— Проходьте, гассцями будете.

— Мы не в гости, Наталья, — отрубил Семен Трифонович. — Дело есть. Александра Григорьевича интересует…

Ковалеву хотелось перебить Матусевича, сказать, что он сам объяснит Наталье Сергеевне, что его интересует, но было бы дурно с его стороны ставить товарища в неловкое положение. К счастью, Матусевич не сказал ничего такого, что повредило бы дальнейшему разговору. Уведомил, что Александра Григорьевича интересует судьба некоторых

людей, живших в Витебске во время оккупации. А каких именно, уточнять не стал. Что мог, дескать, он уже рассказал товарищу, теперь вот решили к ней, Наталье Сергеевне, обратиться.

— Жанщина ты малада, памятлива, — закончил Матусевич.

— Ад склероза бог уберег, — улыбнулась Пудетская.

— Вось и добра, — одарил ее ответной улыбкой Семен Трифонович.

— Собственно, Наталья Сергеевна, — объяснил Ковалев, — речь пойдет об одном человеке, которого, как мне известно, вы хорошо знали, — о начальнике штаба германского карательного батальона, сформированного из русских граждан.

— Про Мидюшка, што ли?

— О нем самом.

— Значит, вы не з милиции. З кэгэбе, да?

— Пусть будет так.

— Ну что вы заладзили: пусть буде так, пусть буде так… — в голосе Пудетской появилось раздражение. — Должна я знать, з кем разговариваю.

Ковалев подивился ее напористости, сказал:

— Да, я следователь органов госбезопасности, — полез во внутренний карман. — Удостоверение показать?

— Нашто мне ваше удостоверение. — Наталья показала рукой на крыльцо: — Проходьте в хату.

Ковалев ожидал, что женщина испугается, встревожится, смутится, наконец, но на лице Пудетской на миг отразилось лишь раздражение. Она первой вошла в дом, жестом пригласила в комнату.

— Не пойму, чего от меня надо, — сказала холодно, расставляя стулья возле круглого, накрытого плюшевой скатертью стола. — Допрашивали же, и не раз. И в сорак чецвертам, и пасля.

— О Мидюшко с вами был разговор?

— Не.

— Вот. А меня интересует только Мидюшко. Он довольно часто посещал дом, где вы были прислугой.

Матусевича потянуло за язык дополнить: «…и палюбовницай хозяина дома», но он, разумеется, покрепче сжал зубы. Лишь чертики в глазах выдавали его непоседливые мысли.

— Дявчонка з деревни, что я разумела… Бачила несколько раз.

— Что вы можете сказать о нем?

— Казался культурны, пристойны. Не верилось, что каратель. Пасля, кали товарищи з подполля пояснили насчет Брандта…

Матусевич не дал договорить, посоветовал сердито:

— Ты бы, Наталья, помолчала насчет подполья.

— Могу завсем змолкнуть, — нутряным голосом пробасила обиженная Пудетская.

Ковалев укоризненно посмотрел на Матусевича. Наталья заметила это, приняла Александра за союзника и, демонстративно повернувшись боком к Семену Трифоновичу, стала рассказывать о давних встречах Мидюшко с Брандтом. Рассказ был полон никому не нужной чепухи, тем более Ковалеву: что она готовила, как гость пил и ел, что хвалил из кушаний. Разговоры? Да, слышала, но не понимала, о чем они там… Про политику больше. Когда убили этого… Ну, редактора,

она, Наталья, нанялась прислугой к начальнику вокзала. Он был русским, в Витебск приехал из Германии, Мидюшко не видела больше года. Встретила уже летом сорок четвертого с каким-то парнем на вокзале. Вначале даже не узнала Прохора Савватеевича. Оба грязные, оборванные, небритые. У нее была своя комнатка, и Прохор Савватеевич напросился зайти. Там они почистились, умылись, потом пили водку. Вот тогдашний разговор Мидюшко с парнем в немецкой форме поняла. Парень по имени Нил все время твердил, что «пора рвать когти», а Прохор Савватеевич свое: никуда не надо рвать, остатки полка отправляют во Францию против американцев, и им надо ехать туда. А там до цели — недалеко.

— Почему вы об этом не рассказали на допросах?

— Меня не спрашивали про Мидюшко. Вы не спросили б, никали б не вспомнила про него.

Наталья несколько кривила душой. Помнила о той встрече, надолго врезался и разговор двух вояк из разбитого полка карателей, вздумавших схватиться с Красной Армией. Пьяный Нил Дубень лез к Наталье с руками и предлагал вместе уехать в Америку. Дескать, девка она красивая, выйдет замуж за старого миллионера, а он, Нил, останется при ней верным рыцарем. Хоть и не твердого ума девка, но чуяла, что смеется над ней толстомордый. А насчет уехать мысль, действительно, была. Не в Америку, конечно, но подальше от Витебска.

Особенно назойливо преследовало это желание, когда гитлеровцы и те, кто с ними сотрудничал, стали удирать из города. Казалось, что вернувшаяся Советская власть схватит ее за шестимесячную завивку и спросит: «Миловалась с Брандтом и немецкими кавалерами? Кали ласка, сядайте в кутузку». Уехать дальше своей деревни не хватило ни сил, ни смекалки. Пожив у родителей, успокоилась, уверовала, что о ее любовных шашнях никто и ничего не знает. Вернулась в Витебск, работала санитаркой в госпитале. Здесь и встретила раненого капитана, нынешнего мужа… Но об этом она не сказала Ковалеву, поставила точку после сообщения: Мидюшко с Нилом говорили про Францию и Америку.

— Наталья Сергеевна, — спросил Ковалев, — Мидюшко ничего не оставил вам на память?

— Не, с чего бы?

— А в вашем девичьем альбомчике?

— В яком ще альбомчике? — разыграла Пудетская удивление и тут же почувствовала неладное в своем отрицании. Альбом видели работники КГБ и, выходит, сказали этому следователю…

Недоуменный вопрос все же вылетел, и Ковалев отреагировал на него так, как советовал подполковник Шиленко:

— Забыли? В цветастый платочек завернут.

— А-а, — в некотором замешательстве протянула Пудетская. — Был недзе. Пошукаю.

Она ушла в другую комнату. С альбомом вернулась после длительной задержки. Видно, далеко был припрятан. Сказала:

— Нашто вам? Ничего интересного. Едно глупство.

В целом Наталья верно оценила свой альбом — ерунды там хватало. Заполнялся он, похоже, с Натальиных этак лет пятнадцати. Слюнявые стишки, картинки из журналов, афоризмы о любви, всякие приметы. Позабавил Ковалева наговор: