Чтение онлайн

Забрался к зарешеченному окну Филипп.

Перед ним был только узкий кусок улицы. Слева мешала стена лабаза купца Клабукова, справа подальше полыхала куполом церковь.

На улице стоял точильщик со своей машинкой на плече и хрипло распевал:

— Точить ножи, вилки, бритвы править.

Ему не крикнешь, хотя человек он известный каждому мальчишке с самых ранних детских дней. Ушел точильщик, и опустела розовая от закатных лучей улица. Пройдет час, и темнота совсем накроет город, тогда никого

не увидишь. А в это время монахи подберутся и... Филипп еще крепче вцепился в решетку. Хоть бы кто-нибудь прошел. Не поднимать же стрельбу, чтоб привлечь внимание.

Теперь Гырдымов скучал внизу, задирая сухощавое лицо с длинным шрамом от виска до подбородка, спрашивал, что там делается.

— Да ничего.

— Ты мне в точности докладай, слышь, Спартак. А я уже знаю, что делать.

— Ишь ты какой, а? — с удивлением произнес Филипп.

Потом Гырдымов успокоился, сказал:

— Думаю я, что это епископ нам устроил. Не иначе. Озлился на меня за то, что я его про похороны Распутина спрашивал, вот и...

— Ясно, тут дело нечистое, — откликнулся Филипп.

— А ты, видать, в бога веришь, Солодянкин, — сказал с подозрением Гырдымов. Не Филиппом назвал, не Спартаком, а Солодянкиным, чтоб чувствовалось расстояние. — К монахам ты с робостью да почтением. А я так с двенадцати лет не верю.

— Иди ты, — ругнулся Филипп. — С чего ты про меня-то вдруг так решил?

— А понял.

Филипп обиженно умолк.

— А у меня вот какой позор был на совести. Открыто тебе признаюсь. Лычки я мечтал схватить. Было такое... до фронта еще было. А насчет веры в бога тут не подкопаешься.

Что еще говорил Гырдымов, Спартак больше не слышал. Он увидел неторопливо шагнувшего из-за храма к лабазу высокого человека в лохматой папахе и замер от радости. Знакомая беркутиная сутулость, тяжелый шаг. Василий Лакарионович Утробин!

Филипп закричал, что было сил, вцепившись в решетку:

— Вася, Василий Лакарионович, Вася Утробин!

Утробин повернул недоуменное лицо к церкви, но, так ничего и не разглядев, шагнул дальше.

— Да к церкви иди, к церкви, Вася. Иди, — орал Филипп, не замечая, что крик его переходит в жалобные причитания.

Утробин нерешительно двинулся во двор, все еще, видимо, не понимая, откуда его зовут.

— Сюда, сюда, — просунув между ячеек решетки шапку, начал махать ею Филипп.

Наконец снизу прогудел спокойный бас:

— Кто это там?

— Да я это. Я, Филипп Солодянкин. Что, забыл, ядрена?

— Какой Солодянкин? Не знаю. Спартак-от, что ль? — съязвил Утробин.

— Конечно, я, — завыл от радости Филипп.

— Какой леший тебя загнал туда? — начал обстоятельно расспрашивать Утробин.

— Да монахи. Отпирай скорее. Через тот вон вход. Отломи чем-нибудь замок, —

молил Филипп.

— Сейчас, — послышалось спокойное обещание.

Филипп, повеселевший, добрый, свалился вниз.

— Ну все. Спасены.

Но еще долго Утробин возился с дверями, пока выпустил их. Одичало озираясь, выскочили они из заперти. Филипп радостно ударил Василия по спине:

— Ну, ты, как ангел с неба.

— Я завсегда, как ангел, — ответит тот, собирая слесарный инструмент. — Только с усами да большого калибру.

Гырдымов поймал Утробина за отворот шинели, хмурясь, предупредил:

— Слушай, чтобы об этом ни гугу. А то смех поднимется.

— А что? — беззаботно ухмыльнулся Утробин. — Пускай ребята посмеются да потом монахам в рот пальцы не кладут.

— Нет, я тебе всурьез говорю, — не унимался Гырдымов. — Ведь весь город тогда начнет смеяться. И не только над нами будут смеяться, над властью засмеются. Вникай! Над Советской властью!

— Ну-ну, ладно, — махнул рукой Василий. — Ты бы хоть спасибо сказал, а то сразу пужать.

Вместе с Петром Капустиным обшарили всю келью епископа Исидора, церковь. Ничего найти не удалось. Когда вышли в коридор, из обители иеромонаха Серафима донеслось пиликание гармоники.

— К игрищу готовится, — хмуро пошутил Филипп и открыл дверь.

Иеромонах Серафим был пьян. Видимо, имелись в его келье еще тайники с зельем.

— А это вы, комиссарики? — не удивился он. — Ищите ветра в поле. А ветер, фьють, и умчался, — и повел своим багровым носом.

— Где епископ Исидор? — попытался Капустин спрямить разговор. — Ключарь где?

— Ветер в поле.

— Ты знаешь или нет? А ну, говори да побыстрее. Нам некогда прохлаждаться, — спугнул Гырдымов своей настырностью затаенную тоску иеромонаха: за болтовней о ветре что-то брезжило. Филиппу казалось: вот-вот откроется монах.

А тот вдруг бросил гармонь, грохнулся на колени и, скривив изрытое лицо, плаксиво выкрикнул:

— Убейте меня, убейте. Страдать ведь тоже сладко. Сладко. За страдания на земле воздается рай.

И черт знает, хитрил монах или действительно был вдребезги пьян. Стоит ли с ним возиться, слушать болтовню?

Тащить пьяного монаха через город, чтобы он, посидев в подвале Крестовой церкви, пришел в себя, — шуму не оберешься. Оставить здесь, в келье, он опять напьется в дым или даст деру. Капустин приказал везти иеромонаха в Крестовую церковь.

Филипп сбегал за пролеткой.

— Гулять будем, пировать будем! — куражился тот, пугая поздних пешеходов. «Только бы никто не видел, что мы с ним», — проклиная и монастырь, и монаха, думал Филипп.

К утру иеромонах протрезвел. Его привели к Капустину взлохмаченного и молчаливого.