Чтение онлайн

— Ти-ха! Ти-ха! — кричал тот. — Сегодня шаг на месте. Не едем! Завтра — шаг у-перед. Завтра едем! Понято?

— Понято-то понято. Да уж мы тут проелись все, — крикнул один из мужиков.

— Ты что ль сказал? — ткнул сабелькой Курилов.

— Ну я.

— Смутьян ты.

Вдруг Курилов увидел Капустина и Филиппа, взмахнул сабелькой.

— Матерь божия, ты, Петро, — заорал он и, спотыкаясь, сбежал к ним. — Как вы сюда? Ух, братва! Дай я тебя поцелую, — и облапил Капустина.

Тот вырвался.

— Оставь, Курилов. Оставь, говорю.

У

Курилова рот был полон крупных добродушных зубов. Он улыбался и лез обниматься уже к Филиппу. Дышал на него перегаром.

— Как я рад, братва. Прямо рад. Матерь божия, с вятского румба плыву без якоря. Никого не встречал. Встретил вас. Пошли ко мне. Как я рад!

— Да что ты на меня навесился? — отстранялся от Курилова Филипп, но тому обязательно надо было обнять кого-то. Потом Курилову вдруг приглянулись Филипповы краги:

— Хочешь, отдам тебе эту саблю, а? И сапоги. Хочешь?

— Не хочу.

Мужики отчужденно смотрели на них. Было не по себе под их насупленными взглядами.

— Ты чего делаешь тут? — оборвал Курилова Капустин.

— Не видишь, хлеб везу. Братва у меня на одного побольше дюжины, а роту не надо. Ой, братва!

— А здесь-то что делаешь? — упрямо спрашивал Петр, пытаясь добиться толку.

— Эх, братишка, промерял глубину фарватера, да пойдем к нам, — и обняв упирающегося Капустина, повел в волостное правление.

Их встретил пьяный гогот и спертый бражный дух. На широких лавках вдоль стен, на обмолотках, разбросанных по полу, умостился развеселый народ. Качались люди в треухах и солдатских папахах, в австрийских картузах и в шляпах, обутые в ботинки с обмотками, крестьянские высокие валенки и кавалерийские сапоги со шпорами. Некоторые отрядники еле шевелились. За канцелярским столом с зеленой бутылью в татуированной руке пошатывался на соломенных ногах бородатый детина в поповской ризе. Он наливал из бутылки в позеленевший медный ковш мутноватое зелье и пел густым басом.

— Причастимся, братие, — и подносил его отрядникам. Те подходили и, отхлебнув, крутили башками, шарили по столу закуску.

В это время какой-то коротышка в плисовой кофте начинал жарить кулаком по бубну. Потом бухал бубном и по коленям, и по локтям, и по вытертой своей макушке, а пьяное лицо оставалось равнодушным и даже скучным, словно оно не имело никакого отношения к бешеным рукам. Длинный усач в австрийском картузе выигрывал на губной гармошке неслыханный мотив. Им пытался помогать лежащий с гармонью на животе известный вятский запивоха Саня Ягода. Этого вконец испорченного на даровой свадебной выпивке человека Курилов, видимо, захватил специально для веселья.

Навстречу Курилову кинулся покачливой походкой чернолицый мужик с лямкой через плечо, которая поддерживала его деревянную ногу.

— Ночлег будет лучшим образом, — сказал он таинственно, — Может, бражки-томленочки? — И на всякий случай удрученно посетовал, что совсем заморился бегаючи.

У Петра под тонкой кожей ходили на скулах тугие желваки. Он зло толкнул дверь в летнюю боковуху.

— Пошли, Курилов.

Курилов

шагнул в боковуху, потом вернулся и поманил пальцем хромого мужика:

— Сюда неси, Зот, — и пьяно подмигнул.

— Нет, — остановил его Капустин и захлопнул дверь. — Ничего не надо.

— А я... — начал Курилов.

— Хватит, Курилов, — дрожащим голосом крикнул Капустин. — Хватит! Ты что из революции пьянку и разгул делаешь? Ты что?

Лицо его побледнело, глаза стали злыми, голос — струна. Вот-вот дойдет до большого.

Курилов схватился за кольт.

— Ты мне так про революцию, мне? Я... Знаешь, у меня с такими разговор короткий.

Капустин шагнул к стоящему у притолоки Курилову и угрожающе проговорил:

— Сейчас же снимайся со своими головорезами и — в Вятку. Слышишь? Там поговорим.

Курилов словно успокоился.

— Нет, Петя. Это, как говорила одна сербияночка, напрасные хлопоты. Я не люблю свои приказы менять.

— Сейчас же. Слышишь?! — крикнул Капустин. — Иначе я арестую тебя.

— Попробуй! — и Курилов зашарил рукой по боку, но Филипп, схватив его за запястье, вырвал кольт.

— А-а, вы так? Братва! — заорал Курилов. — Отдай оружие, отдай, гад!

— Отдай, — сказал Капустин. Филипп, щелкая магазином, вынул патроны и бросил кольт Курилову.

— Почему ты пьешь? — нервно затягиваясь цигаркой, спросил Капустин.

Курилов, страшный, с покрасневшими глазами, лохматой головой, косолапо пошел на Капустина. Филипп думал: кинется сейчас, и привстал со скамьи. Но тот оперся рукой о косяк, сказал со слезой в пьяном голосе:

— А как мне не пить? У меня чахотка, в Ревельской тюрьме, в «Толстой Маргарите», заполученная. Жить мне, может, полгода осталось. Как мне не пить?

Капустин отстранился от него, быстро прошелся и опять вернулся на место, в упор посмотрел на Курилова.

— А ты понимаешь, Кузьма, что ты идеи революции грязнишь? Понимаешь, что после твоей попойки здесь мужик станет косо смотреть на Советскую власть? Понимаешь?

В дверь сунулся хромой Зот с четвертью браги-томленки, впустив в боковуху кабацкий гул. Курилов опять вскинул голову, лихо крикнул:

— Иди, Зот, иди.

Тот с угодливым смешком сунулся в боковуху, но Капустин сердито захлопнул дверь, повторил:

— Ты идеи революции грязнишь!

Словно ясная мысль мелькнула в глазах Курилова. Он уронил голову и, ударяясь ею о притолоку, всхлипнул:

— Полгода жить, Петя. Полгода. Доктор сказал.

Капустин хмурил шишковатый лоб. Молчал. Потом шагнул к Курилову.

— Ерунда, Курилов. Полгода ты не проживешь. Ты раньше сдохнешь, если будешь так.

Курилов утер рукавом глаза, нос. Сказал согласно:

— Сдохну.

Настежь распахнулась дверь, зазвенели стекла в рамах. На пороге стоял бородатый детина в ризе. За ним толпились отрядники.

— Кто такия? — запел бородач, но поняв, что слишком вошел в роль дьякона, крякнул и спросил обычно: — Пошто командира обижаете? — и приправил слова ядреной руганью.