Горячее сердце. Повести
Шрифт:
Она брезгливо передернула плечами:
— Ты понимаешь, мне все время хочется вымыть руку. До чего противно! Ведь я с ним прощалась за руку.
Сергей отложил стопку воззваний на белый дворцовский стул, вынул папиросу.
— Это ничего. Ты только руку пожимала, а я даже его папиросы курил... Тут заходил один печатник. Он был на следствии. Рассказывал, что этот Ваня продался после провала в Новой Деревне. Там арестовали печатницу, его невесту. Он пошел к жандармам просить, чтобы ее выпустили. А за это продал явку комитета и провалил Альтшуллеровскую типографию.
У Веры возмущенно-обиженно дрогнули ресницы. Сквозь тонкую смуглую кожу проступила гневная бледность.
— Знаешь, Сергей, если еще раз я услышу такое, я совсем по-другому буду смотреть на тебя! Для подлости нет никаких оправданий. Да разве это любовь?! Это мерзость!
Она снова передернула плечами, отвернулась к стрельчатому окну. «Как он мог сказать такое?»
— Как будто я оправдываю, — обиделся Сергей и робко дотронулся до ее локтя.
Вера сухо поджала губы.
У Сергея был растерянный вид. Видимо, он понял, что сказал совсем не то.
— Ты понимаешь, — пробормотал он. — Надо расклеить воззвания.
И этим смиренным ответом Вера осталась недовольна.
— Не узнаю тебя. С каких пор это стало таким щепетильным делом?
Сергей промолчал.
Она взяла пачку серых листов, заляпанное клейстером ведерко и двинулась к дверям. Он догнал ее в шумном коридоре.
— Ты не сердишься?
Он вышел следом за ней к узорчатым чугунным воротам, взял ее за руку.
— Ну, прости, я действительно, очень неудачно сказал насчет любви.
Опять он выглядел как провинившийся ребенок.
— Большой ведь уже, а говоришь такое, — покачала она головой. — Иди, там тебя ждут.
Сергей взъерошил жесткие волосы.
— Значит, не сердишься?
— Нет.
Он виновато улыбнулся и побежал обратно.
Вера проснулась от скрипа половицы. В комнату осторожно вошла Агафья Прохоровна и положила что-то на стол. Как только дверь закрылась, Вера подняла голову. На скатерти лежало письмо. Она протянула руку и тут же вскочила, сбросив одеяло. Письмо было от Ариадны. Захлебнувшись радостью, она поискала ножницы; не найдя их, надорвала конверт, впилась в строчки. Далекая и близкая, так тонко умевшая понять ее подруга наконец откликнулась. Письмо это было отослано еще в начале марта, а два, о которых Ариадна упоминала, почему-то так и не пришли. Застряли где-то в тюремных канцеляриях.
«Милая моя смугляночка!
У меня столько теперь мыслей в голове, столько чувств, что не знаю, с чего начать. У нас революция! Ты понимаешь? Конечно, ты больше видела в Петрограде. Но и здесь у нас весь городишко Илецк развернулся, растеклись по улицам сибирские мужики вперемешку с бывшими ссыльными и заключенными. Все пели «Интернационал». Хотелось заплакать от радости. И я плакала.
Я мечтала приехать сразу же в Петроград, к вам, и уже приготовилась, но, понимаешь, столько дела здесь, что невозможно оставить товарищей. Воюю с эсерами и меньшевиками, лечу сибиряков.
Милая моя, если бы ты знала, как мне не хватает тебя, товарищей, как стремлюсь в милый, родной Петроград.
Ариадна писала о том, как много работы и всю ее хочется переделать, жаловалась, что не хватает литературы, газет, просила поскорее выслать, написать обо всех новостях.
Вера тут же села писать ответ, вспоминая внимательные, успокаивающие глаза подруги, радуясь тому, что наконец узнала о ней. Только после этого, одевшись, она вышла на кухню. Дразнили аппетитные запахи. На столе стояли пасхальные куличи. На окне упруго топорщился в тарелке с черноземом проросший овес. В нем лежали крашеные яйца.
Хозяйка, страдая от своей щедрости, предложила кусок кулича. Это была явная жертва. Еще накануне Агафья Прохоровна жаловалась, что печет нынче куличи из чистого золота.
— Да возьмите, Вера Васильевна, да что вы. Да вы как дочь у меня, — и засуетилась, ища кусок поменьше.
Вера отказалась. Налила из толстобокого молодцеватого самовара чашку кипятку, прошла в комнату. Найдя кусок черного хлеба, посыпала солью и, не садясь, стала есть. Она мысленно представила раскрасневшееся от мороза лицо Ариадны в толстом закуржевелом платке. Подруга выступала перед толпой одетых в тулупы сибирских крестьян. Торчали лохматые уши шапок. В морозном воздухе поднимался пар...
Потом Вера вспомнила, что сегодня уезжает в Вятку Лена, и пошла к ней на Крестовский остров. Почти через весь город пришлось им тащить чемодан на Николаевский вокзал. Трамваи не ходили. Лена была необычно печальна — у нее сильно заболела мать, и Вера утешала ее, говорила о том, что теперь успешно лечат болезни, которые еще недавно считались трудноизлечимыми.
Вернулась она поздно вечером. Не спеша открыла дверь, зажгла лампу, спокойно села к столу, и тут вдруг все завертелось. На столе лежала написанная неровным почерком Зары Кунадзе возмущенная записка:
«Три раза приходила, а тебя все нет и нет. Где ты бродишь? Почему ничего не знаешь? Ведь сегодня на Финляндский вокзал приезжает Владимир Ильич Ленин!
Беги скорее! Не сиди!
Вера вскочила с места, растерянно посмотрела на темную улицу. Опоздала! Она почувствовала себя несчастной. Как же так! Ведь она так ждала этого дня. Его ждали все. О приезде Ленина говорили в общежитии на Покровской, на заводах Выборгской стороны. Николай Толмачев сказал как-то, что только человек с ленинской ясной головой может разобраться во всей нынешней запутанной обстановке. И вот она опоздала. «Да как же так можно? А может быть, еще поспею...»
Надев на ходу пальто, она бросилась на улицу. С захолустной Полозовой до Большой Дворянской бежала, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Улицы были пустынны. Только в нишах ворот стояли дворники, поблескивая бляхами. Они молчаливо и недоуменно провожали ее взглядами.
«Все — опоздала я», — остановившись в изнеможении у Сампсоньевского моста, подумала Вера и, навалившись на деревянный брус перил, чуть не заплакала от горькой обиды и злости на себя. «Ведь я могла, могла поспеть».