Чтение онлайн

– Бог - это выдумка. Над нами ничего нет, только один синий воздух. И все наши мысли - от синего воздуха. Синё живём, синё думаем - вот где загадка. Вся суть жизни моей, вашей - очень простая: были и сгнили.

Он - грамотен, много прочитал романов, особенно хорошо помнит один: "Кровавая рука".

– Там французский архерей взбунтовался и обложил войском город Ларошел. А против него действовал капитан Лакузон, - что делал, сукин сын! Даже слюнки текут, когда читаешь. Шпагой действовал он - без промаха, ткнёт и - готов покойник! Замечательный воин...

Пушкарёв рассказал мне:

–

Сижу я, вот эдак же, вечером, праздник, читаю. Вдруг заявляется земский счётчик, - статистик, по-ихнему: "Желаю, говорит, познакомиться с вами".
– "Ну, что ж, говорю, познакомьтесь". А сам - боком сижу к нему. Он и то и сё, - прикинулся я дураком, мычу и всё гляжу в сторону, в стенку. "Слышал я, говорит, что вы в бога не верите?" Ну, тут я на него и вскинулся: "Это - как так?
– говорю.
– Разве это допускается? А - церкви зачем, попы, монахи, а? А ежели я в полицию заявлю, что вы меня к неверию склоняете?" Испугался он: "Извините, говорит, я думал..." - "То-то, вот, говорю, думаете вы о чём не надо. Мне эти ваши мысли ни к чему". Выкатился он от меня, как мячик. Потом, вскоре, застрелился. Не люблю я этих земских, - фальшивый народ. Сосут мужика, тем и живы. Некуда девать учёных этих, ну - наладили им земство. Считайте! Они считают. Человеку всё едино, что делать, только жалованья ему побольше давай...

А часовщик Корцов, по прозвищу Лягавая Блоха, маленький, волосатый человечек с длинными руками, - патриот и любитель красоты.

– Нигде нет таких звёзд, как наши, русские!
– говорит он, глядя в небо круглыми глазами, плоскими, как пуговицы.
– И картошка русская - первая по вкусу на всей земле. Или - скажем - гармонии, лучше русских нет! Замки. Да - мало ли чем можем мы нос утереть Америкам этим.

Он сочиняет песни и, выпивши, сам поёт их. Стихи его как будто нарочно, надуманно нелепы, но песня, которую он поёт чаще других, такова:

Сиза птичечка, синичка.

Под окном моим поёт,

Она маленько яичко

Послезавтрея снесёт.

Я скраду яичко это,

Положу в гнездо сове,

Пусть что будет, то и будет

Моей буйной голове.

Ах, к чему мне ночью снится,

Будто череп мой клюёт

Та сова, ночная птица,

Что, одна, в лесу живёт?

Корцов поёт эту песню на удалой, весёлый мотив. А череп у него аккуратно кругл, совершенно гол, только от уха до уха на затылке висит рыжеватая бахрома кудрявых волос.

Он любит восхищаться красотой природы, хотя окрестности города пустынны, вспухли бесплодными холмами, изрезаны оврагами, нищенски некрасивы. Но часовщик, стоя на берегу мутной, пахучей реки, отравленной войлочными заводами, восклицает с искренним чувством лирического восторга:

– Эх, красота же! Ширь, гладь. Иди куда хошь. До смерти люблю я эту красоту нашу!

Двор его дома грязен, густо зарос крапивой и репьём, забросан обломками дерева, железа, посреди двора гниёт широкий диван, из его сиденья торчат клочья волоса. В комнатах пыльно, неуютно, всё сдвинуто с места, к цепям стенных часов привешен, вместо гири, кусок свинцовой трубы. Где-то в углу стонет и ворчит больная жена, а по двору молча шмыгает сестра её, старая дева, жёлтая, худая, с оскаленными зубами;

на ногах у неё опорки мужских сапог, подол подоткнут до колен и обнажает икры ног в синих узлах вен.

Корцов изобрёл замок, который заряжается тремя ружейными патронами и стреляет, если в него всунуть ключ. Замок весит двенадцать фунтов и имеет вид продолговатого ящика. По-моему - он должен стрелять в небеса, а не в того, кто решится отпереть его.

– Нет, прямо в морду угодит!
– заверяет изобретатель.

Его любят как чудака. А может быть, горожанам нравится, что он несчастливо играет в карты, все обыгрывают его. Ему нравится сечь детей, говорят, что сына своего он засёк до смерти, но это не мешает знакомым приглашать Корцова как знатока дела для экзекуций над мальчишками, опустошающими сады и огороды.

Не спеша, заложив руки за спину, ходит по городу Яков Лесников, высокий, тощий, с длинной и узкой бородою и большим, унылым носом. Нечёсанный, грязный, он одет в какой-то балахон, подобие монашеской рясы, на вихрах его полуседых и жёстких волос торчит студенческая фуражка. Большие, водянистые глаза напряжённо вытаращены, как будто этого человека одолевает сон, а спать ему нельзя. Позёвывая, он смотрит вдаль, через головы людей и спрашивает встречных:

– Ну -как?

Ответы, видимо, не интересуют его, да они, наверное, знакомы ему:

– Так себе. Ничего. Живём.

Он славится как женолюб и великий распутник. Корцов, не без гордости, говорил мне:

– Он даже с испанкой жил! Ну, а теперь, конечно, и мордовками не брезгует...

Говорят, что Лесников - "незаконный" сын знатного лица - архиерея или губернатора. У него есть несколько десятин огородной земли и лугов, он сдаёт землю эту в аренду слобожанам и одиноко живёт на квартире у моего соседа, больного чиновника казначейства.

Как-то вечером он валялся в саду, на траве, под липой, пил пиво со льдом и рычал, зевал. К нему подошёл домохозяин, худенький, кисловато-любезный человечек в очках.

– Что, Яша?

– Скушно, - сказал Лесников.
– Вот думаю, - чем бы заняться?

– Поздно тебе заниматься делами...

– Пожалуй - поздно.

– Староват.

– Да.

Помолчали. Потом Лесников не торопясь проговорил:

– Очень скушно. В бога, что ли, поверить?

Чиновник - одобрил:

– Это - не плохо. Всё-таки - в церковь ходить будешь...

А Лесников, с воем зевнув, сказал:

– Во-от...

Зимин, торговец галантерейным товаром, хитрый мужик, церковный староста, сказал мне:

– От ума страдают люди, он всей нашей путанице главный заводчик. Простоты нет у нас, потеряли простоту. Сердце у нас - честное, а ум жулик!..

Сижу, глотая знойный воздух, вспоминаю речи, жесты, лица этих людей, смотрю на город, окутанный горячей, опаловой мутью. Зачем нужен город этот и люди, населяющие его?

Здесь Лев Толстой впервые почувствовал ужас жизни - "арзамасский", мордовский ужас, но - неужели только для этого жил и живёт город от времени Ивана Грозного?

Я думаю, что нет страны, где люди говорили бы так много, думали так бессвязно, беспутно, как говорят и думают они в России, а особенно - в уездной.