Чтение онлайн

Чувствуя страшное утомление, он позвал извозчика и поехал, вяло склонившись на сиденье. Уличные огни, вечернее движение толпы угнетали его, доводили его до полного бессилия. Желание уснуть, как тёплый тяжёлый покров, - укрыло его мысли неподвижной истомой. Он чувствовал, что тело его связано, чувствовал, как крепко обвили его душу пелёнки, мягкое качанье рессор колыхало его, отодвигая всё далее и далее беспокойный рокот жизни.

Внезапно извозчик остановился.

— Что? — спросил Степан, очнувшись.

— Приехали, — сказал тот.

Молодой человек, вздрогнув, соскочил на землю.

— Можно

подождать? — спросил извозчик.

— Подождите, я сейчас, — ответил Степан.

Он торопливо раскрыл двери дома, над воротами которого горел номер, но по ступенькам шёл медленно, зажигая спички. Наконец остановился на третьем этаже, и душа его переполнилась безучастностью.

Он прислонился к косяку и начал думать о том, куда девался его портфель. Очевидно, он потерял его. И хотя в нём не было ничего ценного, Степана охватило неприятное чувство: «Эх, остолоп же я, право!» - подумал он.

Шаги за дверью прервали его размышления. Он снова заволновался. Она или не она откроет? Незнакомый женский голос спросил: «Ктр там?» И Степану вдруг пришло в голову, что они переменили квартиру. Это предположение ободрило его, и он громко спросил:

— Можно видеть товарища Бориса?

Тогда двери открылись на цепочку, и в щель выглянуло лицо девочки-подростка.

— Бориса Викторовича нет дома, — важно ответила девочка. — Они уехали в командировку.

— Жаль, — буркнул Степан и безразлично добавил: — В таком случае я оставлю записку.

— Пожалуйте, — промолвила девочка.

В передней он повесил на вешалку фуражку, пригладил волосы и вошёл в комнату, где над застеленным клеёнкою столом горела лампа под широким абажуром из оранжевого ситца. Он сел за стол и, пока девочка отыскивала карандаш и бумагу, украдкой осмотрел обстановку. На окнах — кружевные занавески, на подоконниках — цветы. В углу матерчатый дивам, пред ним коврик. Под стеною простые, но изысканные стулья. И сейчас же справа — большой помещичий буфет, покрытый резьбою. Тёмные обои не соответствовали размерам комнаты. Было тихо и опрятно. Мебель была расставлена по назначенным местам, по принципу симметрии, а буфет казался верховным надсмотрщиком за порядком, суровым представителем неподвижных основ, местной жизни.

Что-то коснулось его ног — кошка прижалась к его ботинку. Он взял её на колени и начал писать.

«Милый Борис, наконец я собрался тебя проведать и так неудачно. Думал поболтать вечер о прошлом…»

Вдруг скрипнули двери, и Степан увидел на пороге женщину в широком, красном платке. Степан неловко поднялся, думая о том, что она смотрела на него в щель, пока ласкал он кошку.

— Это вы, Степан…

— Павлович, — подсказал он, поняв её остановку. И только услышав голос, узнал её. Это была Надийка, изменившаяся до неузнаваемости. Даже голос её иначе звучал, как-то неприятно, гордо. Она испугала его своим, появлением, своей фигурой, церемонностью и насмешливым взглядом. Сжимая её руку, молодой человек думал: «Я настоящий остолоп».

— Садитесь, Степан Павлович, — промолвила хозяйка.

И он заметил, что она беременна.

— Благодарю, — ответил он, преодолевая чувство страха, обиды и боли.

Она села на кресло у дверей и крикнула:

— Наташка, поставь самовар!

— Благодарю, я только что пил чай, — нервно отказывался Степан.

—

А я ещё не пила, — ответила она.

Настало неприятное молчание, и хоть молодой человек чувствовал, что это молчание его унижает, а её, может, и тешит, язык его отказывался повиноваться. Выпуклый тяжёлый живот сбил его с толку.

Наконец хозяйка промолвила:

— Редкий вы у нас гость, Степан Павлович.

— Да, — пробормотал он, — проклятая нагрузка… Да и Борис в командировках…

Он хотел остановиться, но страх перед молчанием выдавил из него ещё несколько фраз.

— Я хотел предложить… Если бы Борис, конечно, был… Поехать завтра куда-нибудь погулять… куда-нибудь далеко… За город.

— Прекрасная мысль, — ответила она. — Но я не совсем здорова.

И молодой человек снова со страхом чувствовал, как ширится между ними молчание, нудное дразнящее молчание людей, которым не следует встречаться. Каждая мысль его натыкалась на её живот и бессмысленно убегала назад в свои недра.

Вдруг она спросила:

— Вы, говорят, пишете?

— Да… писал, — грустно ответил молодой человек.

— А теперь?

— Теперь не пишу.

– Почему?

— Не о чем.

Она усмехнулась.

— Разве в вашей жизни не было приключений?

Он вздрогнул. Не чересчур много ли она позволяет себе над ним насмехаться? И гордо ответил:

— Были, но очень мелкие.

Потом медленно посмотрел на часы и поднялся.

— Извините, Надежда…

— Семёновна, — подсказала она.

— …Семёновна. Я должен итти. Передайте от меня привет товарищу Борису.

— Заходите, — сказала Надежда Семёновна. — Мы всегда будем рады вас видеть.

На ступеньках он дал волю своему гневу. Какое нахальство! И кто? Кто, спрашивается? Не та ли, которую он прогнал от себя, как проститутку? Думает, вышла замуж и стала святой! А муж её вор. Разве на кооперативное жалованье можно купить такой буфет! Посидит он ещё в Допре за такие дела! А сама она — брюхатая мещанка! Он сладостно прошептал несколько раз это название и немного успокоился.

Ему захотелось спуститься на Подол, сесть в автобус и встать на Крещатике, но не сделал он и нескольких шагов, как кто-то позвал его:

— Товарищ! Товарищ!

Это был извозчик. Расплачиваясь, он снова затосковал. I

И, спускаясь по тёмной крутой улице думал о метле жизни, которая заметает следы прошлого. Великой, священной метле, всегда новой и безупречной. А всё-таки он не был спокоен. Его тянуло туда, где он оставил частички самого себя, и эти рассыпанные частички не давали ему покоя, словно он хотел собрать их и вернуть себе, чувствуя обеднение своего существа. Дойдя до площади Революции, освещённой фонарями и подвижным блеском трамвая, он медленно свернул налево на узкие улицы Подола. Вот Нижний Вал. Вот дом Гнедых, его первое пристанище. Он остановился на противоположной стороне улицы и смотрел на знакомый ему двор, на сарай, на крыльцо, где сидел вечерами. Странно, — окна были ярко освещены, и прекрасные звуки проходили сквозь его стены на сонную тишину улицы. Там танцовали под звонкие переливы мандолины. Старый ветхий домик раскрыл свои глаза и вышел из Гробовой тишины. Домик ожил, и в этом позднем воскресении тоже, может быть, Обозначился его ход по земле, ход человека, который приближается к смерти.