Город
Шрифт:
Когда костюм был сшит, юношу охватило желание сделать Зоське подарок. Чувство к ней вкоренилось в нём, и часто, совсем неожиданно, дома или на лекции, её образ неслышно проходил перед ним, лёгкий и смеющийся. Зоська! Какое чудесное имя! Произносить его было наслаждением, в нём звенел отзвук ласк, сладких поцелуев, которые горели у него на устах, глазах и груди. Он чувствовал ту особую, сугубо-мужскую благодарность, которая придаёт любви чувство тайного союзничества. И сама она, подступив к тёмным источникам страсти, срывая с дерева познания вечно свежие плоды, стала уравновешенной, близкой, утратила резкость прежних дней и только
Тогда она смотрела на него глазами, будившими в нём непонятную тревогу, будто взгляд её проникал в тайники его сердца. Она лежала, заложив под голову руки, далёкая, отчуждённая, и молчала. Потом оживала снова.
— Может быть, тебе дома плохо? — спрашивал он.
— Плохо. Но это мелочь.
Отец её, мелкий служащий, получал слишком мало, чтобы их домашняя жизнь могла быть терпимой. А ей самой никак не удавалось устроиться. Степан старался развлечь её, как мог. Приносил шоколад, конфеты, цветы, иллюстрированные журналы, которые они вместе просматривали. А теперь хотел сделать подарок. Что именно? Перебрав в уме целый ряд предметов, он остановился на духах, потому что любил их сам.
В парфюмерном магазине он попросил хорошие духи.
— Вам «Коти»?
— Наилучших.
— «Пари»? «Лориган»? «Шипр»?
— Лориган, — сказал он, потому что это название ему нравилось больше других.
Он заплатил пятнадцать рублей за крошечный флакончик, но был доволен. Ибо знал, что духи хорошие, если за эти деньги дают их так мало.
В пятницу, одевшись в новый костюм, он весело явился на свидание.
— Зоська, — сказал он, — вот, что я тебе купил.
— «Коти»! — воскликнула она, как ребёнок, получив неожиданную игрушку.
— Это самые дорогие духи, — сказал он. — Очень рад, что тебе, нравятся. А на мне новый костюм.
— Неужели? Встань. Повернись. Божественно!
— Подожди, — сказал он, радуясь впечатлению от подарка и костюма.
Он взял флакончик, бережно открыл его, разорвав тонкую плёнку на стеклянной пробке, и в порыве нежности начал водить ладонью, смоченной жёлтой жидкостью, по её шее, рукам и лицу. Она покорно замерла, как куколка, вздрагивая от холодного прикосновения его руки и ощущения пахучих следов на трепещущем теле.
— Довольно, довольно, — взволнованно шептала она.
— Нет, ещё ноги.
Душистая волна медленно распространялась в воздухе, вздымаясь вокруг Зоськиной фигуры невидным сиянием. Тонкий аромат перерождал комнату, превращал её из обыденного приюта людей в сказочное жилище любовников, вызывал мечту о цветущих лесах, будто сквозь невидные поры стен сюда проникло волшебство секретных масел, эссенций и смол доисторических растений.
Но где обонял он этот дурманящий запах? Почему он так волнует его, так давит сердце? Он вспомнил: так пахло от женщины, стоявшей два года назад перед витриной магазина. И волшебство воспоминаний рассыпалось перед ним, как груда драгоценных камней, сияя блеском ярких бриллиантов и нахмуренных карбункулов, лаская глаза своими лучами, касаясь ими тела встревоженной дрожью. Вся жизнь прошла перед ним в этой игре света и тени, какая-то неожиданная жизнь, не та, которая должна была быть, а та, которая была.
— Я положу тебе голову на колени, — шепнул он. — Можно?
— Тебе всё можно, к сожалению, — ответила она.
Томясь, он прижался лицом к её надушенным бёдрам, обвил их, как мощную поддержку. И почувствовал
— Зоська, ты когда-нибудь любила?
Она гладила его волосы, просовывала в них руку и ворошила.
— Любила, — медленно ответила она.
— Расскажи.
И, не переставая гладить его голову, она рассказала про свою первую любовь. Ей было тогда девятнадцать лет, значит три года тому назад. Она училась на курсах стенографии. Один ученик всегда провожал её домой. Потом куда-то исчез.
— Но это был чудак, — сказала она. — Он ни разу не поцеловал меня.
— Разве ты хотела?
— Каждой девушке хочется поцелуев, если она любит.
— Почему же ты так долго не хотела меня целовать?
— Ты не любил меня.
— А теперь люблю?
Она отняла свою руку.
— Теперь мне всё равно.
Убаюканный, он почувствовал желание говорить, расспрашивать об их чувстве, чтоб понять тайну его зарождения. Под влиянием духов и нежности его обволакивало то настроение, которое возбуждает в человеке потребность углубиться и узнать течение жизни.
— А ты меня любишь?
Она задумалась.
— Страшно люблю.
Он прижался к ней в знак благодарности.
— За что?
— У тебя голос хороший, - сказала она. — Закроешь глаза, а он баюкает. И глаза.
«… и глаза, — отозвался в его сердце задумчивый отзвук — … и глаза».
— Ещё что?
— Душа у тебя плохая, — неожиданно добавила она. — Совсем плохая.
— Откуда ты знаешь? — спросил он, встрепенувшись.
— Знаю… Но ты нравишься мне! Ты хороший!
— Ты думаешь, что я преступник?
— Ах, если бы ты был преступник! Ты приносил бы мне ковры, как разбойник из песни. А потом бил бы или продал в неволю.
— Зоська, — сказал он, поднимаясь. — Какая ты необычайная! Какое счастье, что я нашёл тебя!
— Я сама нашлась, — сказала она.
И они разговаривали, говорили друг другу слова, которые вне любви кажутся банальными и пустыми, слова наивные, бессодержательные, бессмысленные как карты, побитые до игры, которые в руках каждой пары новых игроков приобретают мощность символов; соединяли их в выкрике и шопоте, старые, как седая земля, но живые, обновлённые на влюблённых устах, возрождённые в первичном блеске силой неумирающего чувства. Они сидели, очарованные своей близостью, безграничной преданностью, тихим прикосновением душ,
которые в минуты порывов звенят серебряными звонами весны. И, прощаясь, он долго смотрев на неё, вбирал её образ, чтобы унести с собою в мечты и сны.
VIII.
Сборник Степана вышел в начале января, скорее чем он ожидал. Он почувствовал большое удовлетворение, держа его впервые в руках, подумал, что эта вещь для него дорога и ценна, верный козырь в его руках, но подумал без увлечения, уже привыкнув к факту его близкого появления, ибо не принадлежал к тем, кто стремится методично, шаг за шагом, к намеченной цели и умеет отдыхать на остановках. Желания его были всегда порывистыми, они опаляли его, звали напрямик через трудности, которые могли бы быть облегчены обходами и терпением. И в борьбе неминуемых сомнений он напрасно тратил радости достижения. Душа его была мельницей, мельницей безостановочной, которая мелет спорынью и куколь вместе с хорошим зерном.