Город святош

Пути господни неисповедимы. Столь же неожиданной бывает дорога в литературу. Тариэл Цхварадзе начинает писать стихи в зрелом возрасте. В 53 года. До этого – трудная судьба, далекая от изящной словесности. По масштабности – античный или библейский сюжет. Сказка. Тем более человек пишет много и хорошо. Как происходят подобные инициации – вопрос к психологу или колдуну. Суть в том, что человек превращается из одного – в другого. Происходит не поступательное развитие, а квантовый переход. Так у Джима Джармуша бухгалтер Уильям Блейк в одночасье становится легендарным стрелком после потери очков и объявления его в уголовный розыск. Так у Николаса Эчевария испанский конкистадор Кабеса де Вака после кораблекрушения превращается

в индейского знахаря и пересекает пешком Американский континент.

Наш внутренний потенциал остается загадкой для нас самих. В какое-то утро ты просыпаешься и видишь, что мир изменился. А, может быть, изменился не мир, а ты сам. Что в общем-то одно и то же.

Жизнь, разделённая на части,на «до» и «после» того дня,когда, не без Его участья,коснулась муза и меня.Всё то, что было «до» – прекрасно,но «после» радует вдвойне.Великий доктор, как лекарство,поэзию назначил мне!

Интриги добавляет и то, что родной брат Таро, известный поэт, Виктор Цхварадзе, неожиданно уходит из жизни в 2003 году. Таро берет эстафетную палочку из его рук и продолжает движение фамилии Цхварадзе по русской литературе. Именно по русской литературе. Вопреки политическим разногласиям и антиимперскому мировоззрению.

В этой истории чувствуется дух легенды. Судьба поэта – неотделимая от творчества вещь. Иногда более важная, чем сами стихи. Каждый поэт вне зависимости от его текстов представляет собой какой-то уникальный знак, иероглиф. И если этот знак узнаваем на общем фоне – полдела уже сделано.

Тариэл Цхварадзе не занимался продуманным позиционированием и продвижением своего образа в поэтическом пространстве. Он писал и пишет стихи, как «бог на сердце положит». Друзья называют его поэзию «народной». Что они имеют в виду? На мой взгляд, речь идет о смелости и даже дерзости поэта, вызванных в первую очередь неискушенностью восприятия культуры. Он, как подросток, может запросто повторить интонации предыдущего и, казалось бы, пройденного, не пугаясь вторичности. Он способен дважды войти в одну реку, попробовать ее воду на вкус и почувствовать аромат вина. Этот «народный», наивный подход подкупает больше, чем скепсис начитанных и раздавленных культурой мэтров, которые в возрасте Цхварадзе «подводят неутешительные итоги». Он показывает, что стихи пишутся в меру собственных потребностей автора, а не для тектонических смещений в области литературы, о которых в наше «время низкого контекста» остается только мечтать. Мандельштам определил это, как «И снова скальд чужую песню сложит. И, как свою, ее произнесет».

Я прошу немного тишины,хоть чуть-чуть обычного покоя,если не безмолвия луны,то хотя б затишья после боя.Дайте мне допить остаток свой,в чаше жизни горького вина…Боже правый, душу успокой —тишина нужна мне, ти-ши-на.

Ну и какая мне разница, что лет тридцать назад Вознесенский восклицал «Тишины, хочу тишины. Нервы что ли обожжены»? Да никакой. Я слышу свежий голос, основанный на личных переживаниях. А ничего другого порой и не надо. Знал ли Нико Пиросманишвили о существовании примитивизма в европейской живописи? О Гогене, Ботеро или Анри Руссо. Нет, он писал так, как считал нужным. Так, как видел красоту.

Невольные аллюзии и обращения к творчеству других поэтов в текстах есть, но их присутствие в поэтике Цхварадзе органично. Они не определяют сути жанра, обозначенного автором. Тариэл Цхварадзе выбрал в отличие от Виктора Цхварадзе традиционную манеру письма. Новаторство подчеркивает попытку выразить невыразимое, но часто приводит к ставшему уже привычным авангардистскому канону. Количество нерифмованного «белого шума» в современной поэзии зашкаливает. Консерватизм указывает на то, что поэт выбирает путь достоинства и «задрав штаны, бежать за комсомолом» не намерен.

Круг

тем Тариэла Цхварадзе довольно широк. Лирика, блатная лирика, гневная публицистика, война, женщины, вино, воспоминания о счастливом и несчастливом прошлом, богоискательство и богоборчество. Вещи, для русской поэзии характерные. От есенинской «Москвы кабацкой» до изящного художественного аскетизма Арсения Тарковского.

По преимуществу Цхварадзе азартен, темпераментен. Он любит поэзию и поэтов, как художники прошлого. Он доверяет поэтическому слову. Слушает не только себя, но и прислушивается к голосам других. В мир литературы он попал недавно. Ему, как ребенку, все интересно. Все кажется настоящим. Это тоже – серьезный плюс его характера и творчества. Он видит в поэзии общее дело. Принимает неписанный устав поэтического существования человека, как нечто особенное и отличное от обыкновенного житейского. Такая позиция напоминает о том, что литература и в частности поэзия, являются необходимыми составляющими человеческого познания.

В его пронзительных текстах отразилось время, наше недавнее прошлое. Осмыслить его за короткий срок трудно, но Тариэл Цхварадзе вклад в это осмысление своей поэзией сделал. Не скрылся в «башне из слоновой кости», а, как и подобает «народному поэту», пошел к людям с простым и внятным сообщением о своей жизни.

Когда Господь в невиданные далиторжественно однажды призовёт —уйди спокойно, тихо, без печализа свой последний в жизни поворот.И там, в пространстве безупречно белом,сияющим в лучах иных светил,ты вдруг поймёшь случайно, между делом,что до сих пор, как будто и не жил.

Мой дедушка, Александр Трифонович, начал читать книги после пятидесяти пяти лет. До этого работал дальнобойщиком на Севере, Дальнем Востоке, Забайкалье. Прошел через все советские войны, включая Финскую кампанию, озеро Хасан и Халхин Гол. Великую Отечественную закончил в Праге. В конце 60-ых приехал из Читинской области в Томск, где начал читать внуку книжки, и радоваться вместе с ним приключениям Робинзона Крузо, Оцеолы, Всадника без головы, Незнайки и Пончика.

Один на старости лет начинает читать книги. Другой начинает их писать. В некоторой системе координат это – одно и то же.

17 января 2018, НоводарьиноРассвета тонкая полоскаприподнимала небеса,светилась в море белым воскомвдаль уходящая коса.Всё растворялось в серой дымкесгоревших за ночь дров в печах,и лишь над башней – невидимкойшпиль золотой сверкал в лучах.Трещали и ломались ветки,как где-то в Туле на Покров,а мандарины, словно метки,среди заснеженных садов. Сумасшедший Ингури нервно бился о скалы,вырывая с корнями вековые стволы,и белели вершины, словно зубы в оскалеиз упавшей на землю неожиданной мглы.Ну а сванские башни – крепыши-великаны,встали цепью в ущелье и ушли в полный ростперевалом, хватая грудью рваные раны,не сдавая однажды ими принятый пост.На террасе отеля где-то рядом с Ушгулимы сидим, разливая по пиалам вино,и отчётливо слышно, как из прошлого пулирикошетом звенящим разбивают окно.