Чтение онлайн

Я вспомнил ультра, которых видел на борту «Орвието», – экипаж капитана Орканьи и женщину с дырой в животе, которая нас встречала. Кстати, откуда Рейвичу стало известно о нашей засаде? Не выдал ли нас в конечном счете сам Орканья? Тогда не исключено, что моя посткриогенная амнезия – дело его рук: капитану захотелось сбить меня со следа.

А может, у меня просто началась паранойя.

Вдруг я увидел за стеклом нечто еще более странное, чем пилоты субсветовиков. Если ультра напоминали мертвецов в черном, то эти походили на гробы, поставленные вертикально. Они пробирались

сквозь толпу с какой-то зловещей грацией. Впрочем, окружающие не обращали на них никакого внимания – почти никакого, разве что осторожно уступали дорогу. Я глотнул кофе. Некоторые из этих гробов были снабжены неуклюжими руками-манипуляторами. И в каждом на передней стенке темнело окошко.

– Похоже на паланкины.

Я узнал голос Квирренбаха и не смог удержать тяжкий вздох. Композитор приземлился на соседний стул.

– Ага. Еще не закончили свою симфонию?

Он искусно притворился, что не расслышал:

– Мне рассказывали про эти паланкины. Там внутри люди, их называют герметиками. Чудаки до сих пор ходят с имплантатами и не желают от них избавляться. Каждый из этих шкафов – маленький замкнутый мирок, который вполне пригоден для путешествий. Как по-вашему, это действительно настолько опасно?

Я раздраженно поставил чашку:

– Откуда мне знать?

– Извините, Таннер… я просто пытаюсь поддерживать беседу. – Он покосился на свободные стулья. – Кажется, вы не обременены спутниками?

– Возможно, но не впадаю по этому поводу в отчаяние.

– Ах, перестаньте. – Он щелкнул пальцами, подзывая к нашему столу замызганного робота-официанта. – Нас кое-что связывает, Таннер. Обещаю, что перестану преследовать вас, как только мы доберемся до Города Бездны. Но пока – неужели вам претит быть со мной чуточку повежливее? Как знать, может, я чем-то сумею вам помочь? Согласитесь, я все-таки осведомлен об этих местах чуть получше вашего.

– Вот именно «чуть получше».

Он взял у робота кофе и посоветовал мне повторить заказ. Я с нарочитой вежливостью отклонил предложение.

– Господи, какая гадость, – произнес он после пробного глотка.

– Ну вот, хоть в чем-то мы сошлись, – попытался пошутить я. – Теперь мне хотя бы известно, что течет в этих трубах.

– В этих трубах? – Квирренбах огляделся. – Ах да… Нет, это паровые трубы, Таннер. И очень важные.

– Паровые?

– НВ использует собственный лед, чтобы не допустить перегрева. Мне рассказывал об этом кто-то на «Стрельникове». Лед из наружной оболочки измельчают до состояния кашицы и закачивают в трубы. Затем прогоняют его через все помещения между главными жилыми зонами – вроде этого. Снеговая кашица впитывает в себя избыток тепла, постепенно тает и закипает, так что трубы заполняются перегретым паром. А пар выбрасывают обратно в космос.

Я вспомнил о гейзерах на поверхности станции, которые заметил на подлете.

– Довольно расточительно.

– Так было не всегда. Раньше у НВ были гигантские радиаторы, словно крылья бабочки размахом в сотню километров. Но анклав их лишился, когда посыпался Блистающий Пояс. Доставка льда стала вопросом жизни

и смерти. Теперь приходится поддерживать регулярные поставки, иначе станция превратится в жаровой шкаф. Они берут лед с Глаза Марко – это местная луна, там у полюсов есть постоянно затененные кратеры. Можно было бы завозить метановый лед с Йеллоустона, но это действительно слишком накладно.

– Вы много знаете.

Он просиял и похлопал по своему кейсу, который лежал у него на коленях.

– Подробности, Таннер. Подробности. Нельзя написать симфонию о месте, которое не изучил досконально. У меня уже есть замысел для первой части. Вначале мрачные созвучия, играют только духовые, затем постепенно включается ритмическое остинато. – Он прочертил пальцем в воздухе, словно обводя контуры невидимого пейзажа. – Адажио – аллегро – энергико. Это будет олицетворять разрушение Блистающего Пояса. Я почти уверен, что оно само по себе заслуживает целой симфонии… А как по-вашему?

– Никак, Квирренбах. Я не силен в музыке.

– Но ведь вы образованный человек, верно? Вы немногословны, но за каждой сентенцией – глубокая мысль. Кому принадлежит изречение, что мудрец говорит, когда ему есть что сказать, а глупец говорит, потому что иначе не может?

– Не знаю. Но этот человек определенно не был болтуном.

Я глянул на свои часы – уже воспринимал их как свои, – загадав, чтобы положение зеленых камешков возвестило время отлета. Но с тех пор, как я смотрел на них последний раз, они словно не сдвинулись с места.

– Чем вы занимались на Окраине Неба, Таннер?

– Я был солдатом.

– Но в этом нет ничего особенного, верно?

Терять все равно нечего. Скуки ради я рискнул углубиться в подробности:

– Война вошла в нашу жизнь. От нее невозможно было спрятаться. Даже там, где я родился.

– И где это?

– В Нуэва-Икике. Сонный прибрежный городок вдалеке от главных полей сражений. Но у каждого хоть кто-то да погиб – из родственников, из знакомых. По идее, у каждого был повод, чтобы ненавидеть противника.

– А вы испытывали к врагу… личную ненависть?

– Я бы так не сказал. Для ненависти существует пропаганда… но, если разобраться, по ту сторону фронта про нас тоже рассказывали всякие небылицы. Ну конечно, кое-что было правдой. Не надо ничего придумывать – жестокости и грязи хватало и тем и другим.

– А война действительно началась из-за того, что случилось во Флотилии?

– В общем, да.

– Так, значит, проблема заключалась не столько в идеологии, сколько в территории?

– Меня это не интересует. Поймите, Квирренбах, все это давние дела.

– А что вы знаете о Небесном Хаусманне? Я слышал, на вашей планете до сих пор живут его почитатели.

– Ну, кое-что знаю.

Мне попался заинтересованный собеседник. Казалось, чуть напряги слух и уловишь, как он делает в голове записи, готовя материал для своей симфонии.

– Это входит в вашу систему воспитания?

– Не совсем так.

Мне действительно нечего терять. Я поднял руку и продемонстрировал Квирренбаху рану посредине ладони: