Шрифт:
Вы вновь со мной, туманные виденья,
Мне в юности мелькнувшие давно.
Имя Георгия Филипповича Шолохова-Синявского хорошо известно очень многим читателям. Его роман «Далекие огни», «Суровая путина», «Волгины», «Беспокойный возраст» не однажды выходили массовыми тиражами в Ростове и московских издательствах. Г. Шолоховым-Синявским по праву гордится донская писательская организация, как одним из ее основоположников.
Я
Георгий Филиппович пригласил меня к — себе в гости, развеял веселой непринужденностью вполне естественное в таком случае смущение и только после этого повел очень важную беседу о писательском труде, его тонкостях.
Позже, когда узнал я Георгия Филипповича еще ближе, меня подкупили и поразили в нем молодость души, вечная увлеченность каким-то новым человеком, новой темой, книгой. С ним часами можно было говорить об искусстве, литературе, каждый раз открывая что-то ценное для себя.
У Г. Ф. Шолохова-Синявского хватало времени и сил провести занятие с литкружковцами-железнодорожниками из газеты «Звезда», написать рецензию, съездить в милую сердцу Синявку под Таганрогом и привезти оттуда журналу «Дон» очерк.
Поразительным было трудолюбие этого мастера! По моим наблюдениям, у Георгия Филипповича не было «пустых дней», дней, в которые бы он не написал хотя бы страницы. Ни физическое недомогание, ни житейские треволнения не в силах были отвлечь от письменного стола до аскетизма самоотверженного труженика.
И такого же святого отношения к литературе он требовал от меньших собратьев по перу. Буквально свирепел, становился злым, колючим, если видел, что кто-то из молодых небрежен в работе, самонадеян, безответствен.
И вот ведь что удивительно: виновники гнева легко прощали ему подобные вспышки, прекрасно понимая их чистые истоки, а мастер, побушевав, говорил уже виновато: «Кажется, я слишком…»
А каким строгим становился Георгий Филиппович, если издательство поручало ему отредактировать рукопись. Строгим до официальности. Никаких скидок на приятельство, личную благорасположенность. Он добивался от автора предельного и наилучшего самовыражения, а позже, удовлетворенно потирая руки, безбоязненно похваливал: «Ароматная повесть получилась».
За что любили и любят читатели Г. Ф. Шолохова-Синявского? Прежде всего за правдивость. Георгий Филиппович Шолохов-Синявский великолепно знал то, о чем писал.
Вводит ли он нас в среду рыбаков, железнодорожников, студентов, армейцев или инженеров — мы ясно видим мир, отрытый нам писателем, близок ему, известен во всех подробностях. Он любил людей труда, свой народ, все книги его партийны в самом высоком смысле этого слова.
Г. Ф. Шолохов-Синявский мастер сюжетного построения, умелый беллетрист,
Читатель легко отличает поверхностного повествователя, конъюнктурщика и ремесленника от подлинного писателя. Никакими фальшивыми ухищрениями его не проведешь.
Г. Ф. Шолохову-Синявскому свойственны были и неудовлетворенность сделанным, и долгие поиски, мучительные раздумья, и радость вдохновения, и счастье находок.
Потому-то лучшие его книги навсегда вошли в советскую литературу.
А как любил Шолохов-Синявский донскую природу: красную мальву у окна крестьянской избы, майский разлив степных тюльпанов… Вы почувствуете его любовь к природе и в книге, которую держите в руках. Очень реалистичной, мудрой, исповедальной.
Последними словами писателя перед смертью были слова, оказанные сыну: «Я видел сейчас степную прозу…»
В завещании своем Георгий Филиппович просил, чтобы похоронили его на окраине станицы Синявской, на бугорке, на виду у приволья. И люди, чтящие мастера, часто приходят к этой могиле в степи отдать дань уважения великому труженику, так много сделавшему для них.
Прощай, отрочество
После отъезда нашей семьи из Адабашева какая-то часть моей души все еще оставалась там. Такова, вероятно, сила ранних детских впечатлений. Не мог я забыть ни Африкана Денисовича Коршунова, ни Кирика Шуршу, ни Сергея Валентиновича Куприянова, ни красавицу и песенницу Жилину, ни дружков своих Дёмку и Ёську.
Особенно часто вспоминался мне старый адабашевский сад. Почему? Что в нем было особенного? После я видел другие сады, пообширнее и покрасивее. Но не с ними были связаны мои первые представления об окружающем мире, первые ощущения, которые остаются в памяти каждого человека на всю жизнь.
Одна и та же картина до сих пор живо рисуется мне. Знойный майский полдень. Над садом дрожит голубовато-серебристая мгла, как будто где-то недалеко горит огромный костер, но вместо дыма по земле стелются ароматно-пряные испарения.
Я иду по расчищенной отцом аллее сада босой и напеваю звонким голосом беззаботную песенку.
Под ногами, на теплой тропинке, колышутся разорванные тени. Они шаловливо взбегают по ногам на грудь мне, скользят по рубашке, мелькают в глазах и, кажется, тоже пахнут хмельно и сладко медом и старыми пчелиными сотами.
В дикой затравевшей чаще ясеней и лип на опушке сада стонут горлинки, свистят иволги, поскрипывают голубые сизоворонки, однообразно пророчут кому-то неопрятные удоды: «Худо тут! Худо тут!» С другого конца сада с ними спорит беззаботная кукушка, отсчитывая людям столько лет жизни, сколько им захочется…
И вдруг мир в саду нарушается. «Худо» вот оно, тут, нагрянуло. По-разбойничьи налетают на отцовскую пасеку нарядно расцвеченные щурки и с посвистыванием, похожим на турлюканье предосенних сверчков, молниеносно чертят воздух, ловят на лету пчел…