Чтение онлайн

Спок вспомнил об отцовском облачении для медитаций. Однажды, когда Сарек отбыл куда-то с группой дипломатов, он обнаружил что его мать сидит на полу в кабинете, вцепившись в эту ткань, и плачет. Спок тогда был еще совсем малышом, он взобрался к ней на колени и обнял руками за шею. Он вспомнил запах ткани, пряный аромат травяного мыла Сарека, прохладу шелка на своей щеке…

Он так и не осознавал событий того дня до тех пор, пока не стал намного старше. Дипломатический челнок его отца был уничтожен. В течение восьми часов Аманда Грейсон считала себя вдовой. Когда же пришла весть, что Сарек спасся, она подхватила своего маленького сына и закружилась по комнате, смеясь

и плача от радости и облегчения. Но самым сильным воспоминанием, которое Спок получил в тот день, было облачение отца, и его успокаивающее присутствие.

Спок чувствовал, как его горло тревожно сжалось. Несмотря на огонь он продрог до костей. Эта Скорпии была холодной, влажной планетой, слишком сильно отличающейся от жарких, сухих песков Вулкана. Спок знал, что это эмоции, но что-то внутри него кричало о том, что его отец не должен умирать в этом чуждом ему месте.

Маккой крепко сжал превратившиеся в комок мускулы на плече Спока, встряхнув его.

– Спок, ты можешь остановиться. – Врач улыбался. – Его сердце бьется самостоятельно.

Разрушительный огонь вражеских кораблей бомбардировал щиты "Энтерпрайза", каждый залп сопровождался все более мрачными известиями из инженерного отсека. У клингонов было время позабавиться с кораблем Федерации – словно трое откормленных и самодовольных домашних котов играли с мышью.

Хикару Зулу смотрел на три крейсера К'Т'Инга класса, сцена на экране вызвала у него ощущение дежа вю. Он подавил дрожь, припомнив как кадетом проходил имитацию по сценарию Кобаяши Мару. Никто кроме капитана Кирка никогда не справлялся с этой имитацией. Однако сейчас это была реальность, а не программа, которую можно переписать на свой манер.

Кирк поднялся с центрального места, подошел и встал позади Зулу, едва очередной удар зашатал корабль. Одной рукой он крепко сжал плечо рулевого, и Зулу повернул голову, встретившись с пристальным взглядом капитана.

– Тот уклоняющийся маневр, о котором мы говорили неделю назад в комнате отдыха.., – начал Кирк.

Зулу вытаращил глаза:

– Кап… Капитан… Я же в ту ночь полбутылки рисовой выпил…

– Но ты говорил, что это может сработать.

– Я с самого начала сказал, что это теория, и вообще плохо соображал, когда говорил. Если мы выскочим из искривленного пространства на долю секунды раньше, то врежемся в клингонские корабли, на долю секунды позже – и они будут вне досягаемости наших фотонных торпед.

– И вот почему мы назвали это "Мечтой Хикару", – прибавил Чехов.

– Капитан, этого никто никогда не делал.

– Значит клингоны этого не ожидают, не так ли?

Зулу быстро отвел глаза от решительно настроенного Кирка и несколько мгновений созерцал компанию кораблей на главном экране, после чего вздохнул:

– Ввод программы займет минуту.

Огонь угас. Слабое оранжевое свечение последних тлеющих угольков отбрасывало трепещущие тени на спящие фигуры Сарека и Маккоя. Сарек по-прежнему был без сознания, а доктор постепенно задремал в убаюкиващем тепле на кушетке напротив своего пациента. Человек негромко посапывал во сне.

Спок стоял у окна, подняв штору и вглядывался в медленно дотлевающую разрушенную столицу. Он вызывал "Энтерпрайз" каждые полчаса, но все его попытки были встречены только треском статики на частоте связи. К счастью, революционеры не вернулись назад, и в посольстве было по-прежнему тихо.

Спок не хотел признаваться себе, что

волнуется, но, совершенно понятно, что он беспокоился о корабле и состоянии его экипажа. Он также думал и об отце. Без благотворного воздействия целительного транса его состояние могло только ухудшаться. Лихорадочное состояние отца наполняло Спока дурными предчувствиями. Насколько он знал, Сарек никогда в жизни не испытывал слабости или замешательства. Посол всегда гордился своей способностью к самоконтролю.

Безумие было тайным страхом каждого вулканца. Раса, исповедовавшая логику ничего не могла поделать с ужасом от возможности потерять рассудок. Спок знал, что его отец скорее умрет, чем станет растением, обузой для семьи, только оболочкой мужа и отца, которым когда-то был. Если разум Сарека не может быть восстановлен, его тело тоже должно умереть.

Он опустил штору перед стеклом и вернулся к камину. Взяв кочергу, он пошевелил угли, и, присев на корточки, вновь развел огонь. Позади него Сарек застонал, беспокойно задвигавшись во сне.

Спок немедленно оказался рядом, внезапно вспомнив ночь, которую он провел пытаясь облегчить боль домашнего любимца своих детских лет и трудное решение, которое вынужден был сделать он, семилетний ребенок – решение позволить И-Чайя достойно умереть. По какой-то причине Спок почувствовал, что сейчас расплачется. Он немедленно справился с этим побуждением, но чувство, вызвавшее его, осталось. Снова он легко коснулся пальцами виска своего отца.

Боль, пылающие волны агонии пронизали его. В ту же секунду все ментальные заслоны были сметены стремительным потоком бессвязных мыслей, путаных, переплетенных между собой и несметных. Миллионы образов одновременно атаковали Спока; мельчайшие обрывки воспоминаний судорожно и беспорядочно кружились вокруг, словно снежинки в бешеной метели.

Спок чувствовал себя потерявшимся внутри границ разума своего отца, словно он мог навечно остаться здесь и бесцельно блуждать среди безумия и боли. Спок никогда раньше даже частично не проникал за личностные границы отца в ментальном прикосновении, теперь же он был ошеломлен мощью великого разума, потерявшего над собой контроль. Образы были искаженными, случайными, дикими. Спок мог сравнить их только с кусочками мозаики – древней головоломки, все части которой были безнадежно разбросаны и перевернуты в полном беспорядке.

Спок чувствовал, как безумие тащит его вниз, спиралью унося в раскаленное до бела пламя боли. Он чувствовал боль других созданий и раньше – Симона Ван Гелдера, Хорты, даже Джима Кирка. Их боль была ничтожной по сравнению с безнадежной агонией, которая переполняла его сейчас. Вулканцы не признавали боли, для них она была только принадлежностью тела, а тело управляется разумом. Разума Сарека больше нет, и теперь телом правила его боль. Это так просто.

Его предполагаемое легкое ментальное прикосновение с целью определить состояние отца неожиданно затащило его в бурный водоворот, который затянул его, как черная дыра затягивает звездолет в свои бездонные глубины. У неподготовленного Спока не было времени, чтобы оставить след, по которому он мог бы снова вернуться в себя. Понятия не имея, в какую сторону двигаться в этом хаосе, он никогда не сможет надеяться отыскать путь наружу. Он был в ловушке, но должен быть способ, который прекратит страдания – способ дать отцу достойную смерть, которую он однажды дал любимому зверьку. Спок тоже умрет, неразрывно связанный с отцом, но это казалось неважным по сравнению с покоем, который это даст. Если он только сможет направить всю свою энергию в ту часть себя, которая все еще контролирует его физическое тело…