Шрифт:
Гришка, из нашей средней группы, принёс в детский сад пластмассовую трубочку. Посвистел в неё, а потом стал плеваться из неё пластилиновыми шариками. Плевался исподтишка, чтобы воспитательница — Инна Константиновна — ничего не видела.
Я дежурил в столовой. Суп разносить трудно, но я разнёс все тарелки хорошо. Стал раскладывать хлеб на хлебницы. Тут все ребята подошли.
Мне так обидно стало. Я старался, дежурил, а он мне в лоб, и все смеются! В руке у меня была горбушка. Я себе её оставил, я горбушки люблю. От обиды я запустил этой горбушкой в Гришку. Горбушка от его головы отскочила и покатилась по полу.
В столовой сразу стало тихо. Инна Константиновна посмотрела на меня, покраснела, прошла через столовую, подняла горбушку, сдула с неё пыль и положила на край стола.
— Вечером, — сказала она, — когда все, после полдника, пойдут гулять, ты, Серёжа, останешься в группе. Подумай над тем, что сделал. Ты приходишь в детский сад один, но завтра приходи с папой.
Когда я пришёл домой, папа уже вернулся с работы.
— Ну как дела? — спросил он.
— Нормально, — ответил я и поспешил к своим игрушкам.
— Если нормально, то почему некоторые в шапке в комнату входят; явившись с улицы, не моют руки?
Действительно, я и шапки не снял, и руки не помыл.
— Давай-ка, — сказал папа, — рассказывай, что у тебя стряслось.
— Инна Константиновна несправедливо наказывает! Гришка же мне первый в лоб шариком попал. Я в него горбушкой потом…
— Горбушкой?
— Ну да, от круглого хлеба. Гришка первый, а наказали меня!
Папа очень расстроился. Сел на диван, опустил голову.
— За что тебя наказали? — спросил он.
— Чтобы не дрался! Но ведь Гришка первый начал!
— Так!.. — сказал папа. — Ну-ка, принеси мою папку. Она в столе лежит, в нижнем ящике.
Папа её очень редко достаёт. Там папины почётные грамоты, фотографии. Папа достал конверт из пожелтевшей бумаги.
— Ты никогда не задумывался,
— Задумывался, — сказал я. — У некоторых ребят по два дедушки и по две бабушки, а у меня никого…
— А почему их нет? — спросил папа.
— Они погибли на войне.
— Да, — сказал папа. Он достал узенькую полоску бумаги. — «Извещение», — прочитал он, и я увидел, как у папы задрожал подбородок: — «Проявив мужество и героизм в составе морского десанта, пал смертью храбрых…» — это один твой дедушка. Мой отец. А вот это: «Скончался от ран…» — это второй дедушка, мамин папа.
— А бабушки?
— Они умерли в блокаду. Фашисты окружили наш город. Начался голод. Ленинград остался совсем без продовольствия.
— И без хлеба?
— На день выдавали такой кусочек, какой ты съедаешь за обедом.
— И всё?
— И всё… Да и хлеб-то был с мякиной да с хвоей… Блокадный…
Папа достал фотографию.
— Ну, — сказал он, — найди меня.
Но все ребята-школьники были ужасно худые и похожи между собой, как братья. У всех были усталые лица и печальные глаза.
— Вот я, — папа показал на мальчика во втором ряду. — А вот — мама.
Я бы её никогда не узнал.
— Это наш детский дом. Нас не успели вывезти, и мы всю блокаду были в Ленинграде. Иногда к нам приходили солдаты или моряки. Приносили хлеб. Мама наша была совсем маленькая и радовалась: «Хлебушко! Хлебушко!» А мы, ребята постарше, понимали, что это бойцы отдали нам свой дневной паёк и на морозе в окопах сидят совсем голодные…
Я обхватил папу руками и закричал:
— Папочка! Накажи меня как хочешь!
— Что ты! Что ты!.. Ты только пойми, сынок, хлеб — не просто еда… А ты его на пол…
— Я больше никогда не буду! — прошептал я.
— Я знаю, — сказал папа.
Мы стояли у окна. Наш большой Ленинград, засыпанный снегом, светился огнями и был таким красивым…
— Папа, ты завтра, когда в садик придёшь, про хлеб расскажи. Всем ребятам расскажи, даже Гришке…
— Хорошо, — сказал папа, — приду и расскажу.