Горбун
Шрифт:
Марта ворковала рядом, я водила по бумаге то карандашом, то резинкой, а горбун стал проявлять признаки заинтересованности. Он молчал и бросал на нас угрюмые взгляды, я же рисовала и делала вид, что не замечаю его. Не знаю, какой бес руководил моими поступками, но я демонстрировала полнейшее равнодушие к Леониду и в то же время думала только о том, как он воспринимает моё равнодушие.
Когда-то я очень увлекалась рисованием и даже мечтала поступить в художественный вуз, но мечты остались мечтами, а я не ходила даже в студию. Постепенно я совсем перестала рисовать и не возвращалась к этому виду искусства много лет. Принявшись рисовать Ханса,
— Меня ты тоже нарисуй, — попросила Ира. — Я специально сделаю себе причёску и схожу к косметологу.
— А меня не надо, — заранее отказалась Нонна. — Я ещё не забыла, какой ты меня изобразила в последний раз.
Горбун обернулся ко мне.
— Жанна, Петер просит передать, что вы правильно поняли характер Ханса.
— А какой у него характер? — удивилась я. — Я ничего не поняла. Что вижу, то и рисую.
— Не хотелось бы мне быть вашей моделью, — признался Ларс.
— Почему? — Это не я обиделась, а художник во мне.
— Мало ли что таишь в душе, а вы без церемоний вытащите это на всеобщее обозрение. Смотрите и любуйтесь.
— Интересно, каким бы вы увидели меня? — заинтересовался Дружинин.
Я боялась ошибиться и невольно оскорбить горбуна. Не верилось, что урод может захотеть иметь своё точное изображение. Или у него такое самомнение, что он считает привлекательным даже свой горб? Бывает такое нарушение в психике, когда человек начинает безудержно восхищаться своей внешностью и выставлять напоказ, как главное достоинство, самые отвратительные физические недостатки. Женщины, имеющие вывих бедра и едва ковыляющие на кривых ногах, начинают облачаться в сверхъузкие брюки, вместо того, чтобы исправить несправедливость природы юбкой подлиннее. Дружинин казался мне человеком слишком умным для такого извращённого самолюбования. До сих пор он держался свободно и непринуждённо, не подавая мысли, что тяготится своим уродством, но это получалось естественно. Даже некоторая склонность к щегольству, которая была бы странной в ком-нибудь другом, казалась неотрывной от его натуры, тем более, что красивые костюмы очень ему шли и были скроены умелым портным, учитывавшим особенности фигуры своего клиента. Однако, неужели Дружинину доставит удовольствие увидеть своё некрасивое лицо и согбенные плечи на бумаге?
— А каким вы хотели бы казаться? — спросила я.
— Без подсказок, — вмешался Ларс. — Вот вам бумага и карандаш. Садитесь и рисуйте.
Никому не советую рисовать уродов, если вы не питает к ним ненависть. Я долго раздумывала, как приукрасить его внешность, но ничего не придумала и решила, что раз Дружинин сам захотел увидеть себя на портрете, то пусть на себя и пеняет. Что я вижу, то и рисую. Горбун сел напротив меня словно только для того, чтобы безотрывно смотреть на меня, но меня это уже не трогало: я рисовала, я творила.
Странное дело: прежде я замечала лишь то, что Дружинин очень некрасив и хороши в его
— Жанна, вы не устали?
— Нет, — сказала я, хотя всё тело у меня затекло. — А вы, Леонид?
— Тоже нет, — ответил Дружинин без энтузиазма.
Ира захихикала, а Нонна деликатно опустила голову.
— Всё. Конец! — объявила я, ожидая бурю восторга.
Горбун вскочил и с любопытством взглянул на рисунок. Вместо улыбки на его губах появилась и тут же исчезла болезненная гримаса.
— Из вас получился бы прекрасный художник, — бесстрастно сказал он и отошёл.
От его ровного голоса веяло холодом, и я потеряла уверенность в своём шедевре. То, что мне показалось хорошо, другим может быть расценено как мазня. А каково больше часа просидеть неподвижно и получить вместо портрета детские каракули!
Мой рисунок уже пошёл по рукам, причём почти на всех лицах появлялось смущение.
— Н-да, — протянула Ира, передавая листок Нонне.
— Портрет тебе не удался, — мягко сказала та. — Ты, наверное, устала, рисуя Ханса.
Ларс ухмыльнулся не без злорадства.
— Теперь я убедился, что лучше не давать себя рисовать. Разве я не прав, Леонид?
Горбун промолчал. Я растерянно оглянулась на него, но он был совершенно спокоен, на меня не смотрел и что-то говорил Марте, причём девочка весело смеялась в ответ.
Ханс молча передал портрет брату. Петер сначала поднял брови, потом присмотрелся внимательнее, долго рассматривал изображение, сравнивая с оригиналом, покачал головой и что-то сказал.
— Что он говорит? — шёпотом спросила я у Иры.
— Что он удивлён, — ответила она тоже шёпотом.
Было от чего придти в отчаяние. Я ещё раз взглянула на рисунок, но не обнаружила в нём ничего особенного. Горбун был на нём как живой, не хуже и, как я теперь поняла, не лучше, чем в действительности.
— Ничего не могу разобрать, — призналась я. — Завтра увижу недостатки, а сейчас не вижу.
Я села на диван, всё ещё держа рисунок в руке, а Марта перебралась ко мне, завладела портретом, рассмотрела его во всех подробностях и что-то сказала, от чего горбун сделал вид, что смотрит в окно, а Ханс шикнул на девочку.
— Давайте выпьем чай, — предложила Нонна. — Я его давно включила, боюсь, что уже остыл.
Она быстро внесла чайник и стала разливать чай.
— Был бы рад остаться, но должен идти, — сказал горбун. — Мне ещё нужно заехать к редактору. До свидания. Спасибо за рисунок, Жанна, он мне очень понравился.
Этому я не поверила, тем более, что он не выразил желания взять его с собой.
— До свидания, Леонид, — попрощалась я, причём так старалась скрыть неуверенность, что мой голос прозвучал на удивление спокойно и даже весело. — Заходите почаще.