Горбатые мили
Шрифт:
— Ничуть.
— Очевидно же!.. Назар Глебович!
— Да. То, что вы не разобрались среди первых помощников. У них спрос на одно, у жизни — нет… Совсем!..
— В ней во как нужны сильные личности. Повсюду. Немедленно — как по тревоге.
— Вплоть до коммунизма.
— Тебе тоже вломили, а? За любовь!
— Во всем надо еще больше всяческого изобилия. На мебель. На черные кожаные пиджаки заграничного пошива. Кому-то мало суперквартир? Получайте еще такие! С туалетами в каждой комнате, на толчках изображение Сикстинской мадонны. Дач вам тоже сколько угодно…
Миль за пятьдесят перед Святым Лаврентием нос «Тафуина» сдвинулся на норд. Назар сначала только потер верхние веки, а потом закрыл глаза.
Океан властно и мощно накренился к горизонту. С высоты полета морских орлов «Тафуин» чернел среди зеленого мерцания, подобно малюсенькой точке. Позади него ничего не оставалось от вспоротой им борозды. То, что плеснуло во все стороны света и думало о чем-то несуетном, наскоро, из-за чего не совсем удачно, захлестывало ее, накрывало, отбрасывало, без остатка заглатывало в себя.
Не так ли, не валами ли катят мысли по мозгу, как штормы по океану?
На рыбной фабрике ползли перегруженные, скользкие от рыбы транспортерные ленты, взвизгивали пневматические моторчики, не в лад екали вагонетки, дребезжали, у кого-то выпав из рук, дюралевые противни, притворно охая, набирали обороты циркульные пилы-головорезки.
На открытой всем ветрам площадке, обнесенной с двух сторон сплошным фальшбортом, над фабрикой (палуба служит ей подволоком) добытчики обступили деревянную бочку, холстину с нее — долой.
К уваренным горячим крабам было не подступиться.
Варламов Спиридон и рулевой Николай чувствовали, что трал шел со дна Бристольского залива к поверхности не как всегда. Все вверх, под валы, ваеры едва-едва накручивал на себя барабан траловой лебедки, и «Тафуин» от того колотила мелкая противная дрожь, особенно заметно в той части, где слип.
До подвахты Назар имел в запасе с четверть часа — ни туда ни сюда. Забежал в свою каюту, не зная зачем. Бросил на палубу экипировку: сапоги с застежками, резиновый фартук, белые нитяные перчатки. Оделся, съехал по поручням на фабрику.
Сбоку, всегда в одну сторону, от весов летели прямоугольные погромыхивающие молнии — противни из дюраля. С крышками, сделанными тоже из дюраля. Сначала вверх, на плечи обработчикам. Били краями в стойки-пиллерсы секционированной тележки или вскользь по таким же противням, «определенным» раньше, вдвинутым в нижний пролет. Один противень подгонял другой. Тележка быстро оказывалась забитой до отказа. Взвывал пневматический переносный моторчик — она катилась, желто-белая от выпирающей камбалы, натыкалась на что-то, резко била колесами по стыкам рельсов.
Двери морозилки одна против другой, обе уплотненные. Вручную, как ни пыжься, их ни за что не открыть ни со стороны сортировочного стола с весами, ни оттуда, где упаковщики. Как только схватывало ухоженную камбалу морозом,
От матовых крышек льдистые камбальные слитки отставали сами. Зато в противни они прямо-таки впивались, их приходилось выбивать, и сила тут ничего не решала. Прежде следовало присмотреться, кое-что выявить.
Раздетую со всех сторон начинку выбивальщик спускал в купель, чтобы она потом в холодном трюме покрылась ледяной корочкой. Он же, весь в поту, как в каплях расплавленного стекающего серебра, хватал ее, смоченную, поднимал повыше и бросал в разъятый картонный ящик, вправлял на нем крышку и посылал в путешествие по внешнему транспортеру, протянутому повдоль борта коридора жилого отсека рядовых.
На движущемся прорезиненном полотне, в самом конце, перед элеватором, заполненные ящики попадали к замыкающим всю технологию. Они, двое, поворачивали их, с машинкой в руках пеленали проволокой, стягивали покрепче, а потом, будто между прочим, локтем или боком — как представлялось удобней — подталкивали, давали им упасть на железные, уходящие в трюм гребни. Так овеществлялись усилия Находкинской базы тралового флота, всех ее подразделений под неброским фирменным знаком Приморрыбпрома. Штабелями обработанной рыбы обернулось и мастерство штурманов «Тафуина», и трудолюбие производственников-добытчиков, и старание коллектива рыбной фабрики. Всех объединил плановый, подготовленный общественными организациями общий благой порыв.
Назару тоже не терпелось наработаться, ответственному перед Зубакиным преимущественно за человеческую эффективность. Забил рыбой тележку, перебежал к выбивальщику…
Из трюма, загруженного готовой продукцией, как будто прозвучал хорал. Назар, чтобы не прислушиваться больше («Не может быть! Это мне почудилось!»), заверил себя: «Все там лежит-полеживает молча, под брезентом. Температурка ниже восемнадцати. От рефрижераторщиков зависит. Не поднялась бы до перегруза».
На душе его было легко. Стиснул бы всех ласково, прижал бы к груди!..
Вблизи Назара неутомимый Никанов подтаскивал к укладчикам порожние противни и крышки, швырял в шнек утилизационного цеха все, что не было камбалой, не делая исключения для мясистых крабов. Присматривал за общественными контролерами, а особенно за избранным взамен Ершилова Кузьмой Никодимычем, чтобы предотвратить возможные замечания береговых санитарных и прочих инспекций, проверяющих, что и в каком виде поступает с океана в торговую сеть.
Назар тотчас решил, что пора ему переключиться с Плюхина на Ершилова, освободить его от Зельцерова. Задержал взгляд на обработчиках — как они сгибались, отыскивали то, без чего не могли обойтись, поднимали, передвигали, откручивали, переворачивали, закрывали, поправляли, включали подсобную механизацию, вникали в тайны вселенной, а также политики.