Good Again
Шрифт:
— Я еще не готова, — прошептала я, разглядывая свои ладони.
— Черт подери, да если ты будешь ждать, пока будешь готова, толку не будет.
В ответ я лишь вздохнула. Хеймитч же расположился в кресле возле книжных полок, и мы с ним так и сидели молча, пока полуденное солнце не наполнило комнату теплом и светом. Пит вернулся к себе в дом, видимо, стало слишком жарко, чтобы работать дальше. Глотнув напоследок из фляжки, Хеймитч, хрюкнув, поднялся со своего места. Он уже нализался, но все-таки еще не до такой степени, чтобы лыка не вязать. Прежде чем уйти, он повернулся ко мне, слегка покачиваясь.
— Нет ничего плохого в желании снова
Мне было трудно переварить эту мысль, и я вдруг почувствовала, что ужасно устала. Порой мне хотелось снова двигаться, снова обрести себя в привычных мне вещах: в лесу, охоте, добыче. Порой меня тянуло в Шлак, взглянуть на развалины, в которых я прожила почти всю жизнь, чтобы обрести хотя бы тень радости, которую я испытывала, когда мне пел мой отец. Мне хотелось ощутить, как пальцы матери плетут мне косу — еще до того, как отца не стало, и она закрылась в своем коконе от этого мира. В моих фантазиях я взбиралась по ступеням нашего маленького старого дома и находила там Прим, которая ждала меня там с кусочком козьего сыра и горстью ягод в руках.
Ее смерть была просто каким-то недоразумением, в её голосе была слышна улыбка: «Глупая, разве ты не знала, что я все время была здесь?». Мне хотелось пойти в лес и найти силки, которые поставил Гейл, чтобы он снова, как прежде, ко мне бесшумно подкрался и заставил взвизгнуть от неожиданности. «И кого ты теперь собираешься тут поймать, Кис-Кис? Да ты поллеса распугала». Мне этого недоставало. Но я смертельно боялась наткнуться на то, что напомнило бы мне о той жизни. Об отце, о матери, о Прим, о Гейле, да обо всем прежнем Дистрикте Двенадцать — теперь все они стали призраками и, перейдя в тонкий мир, забрали с собой большую часть меня.
Когда наступил вечер, я все еще сидела у окна. Сальная Сэй приготовила рагу и поставила его на стол, шаркая, она поправляла то, что было лишь слегка неровным, но она была не в силах поправить то, что было действительно сильно исковеркано в нашей Деревне Победителей. Когда стали сгущаться сумерки, она тихонько подошла ко мне, но я все еще упорно пялилась в ночь, прижавшись лбом к оконной раме. Она еще подумала и пошла прочь, оставив включенным свет в коридоре. До меня донесся звук закрывшейся за ней входной двери.
Кошмары в ту ночь были особенно безумными, они были полны взрывающихся детей и опаленных светлых кос. В ту ночь вновь погибли все, кого я любила, и я почувствовала, как тьма вновь истекает из самой сердцевины моей сущности. Я не могла дышать, я даже не хотела этого делать, и омертвение, владевшее мною два первых месяца в Двенадцатом, снова грозило завладеть мной и приковать к постели. Воздух набух от моих кошмаров, крики, которые я издавала во сне, вонзались в мои уши как скрип ногтей по грифельной доске, заставляя меня стучать зубами. Лицо было мокрым от слез, и, хотя я уже не всхлипывала, напряжение во всех моих лицевых мышцах свидетельствовало, что я криком кричала во сне.
И тут я ощутила нежное давление на край матраса. Почувствовала, что мои руку и плечо гладит теплая ладонь, что меня обволакивает успокаивающий шелест слов. Другая рука откинула волосы, которые прилипли у меня ко лбу, провела по разметавшимся по подушке прядям. Мое имя звучало так тихо, как будто бабочка шуршала крылышками. Повернув голову на звук, я встретилась с теми самыми глазами, которые, даже в темноте отливали чистой голубизной ясного летнего дня.
— Пит, — едва смогла выдавить я.
Он
— Тс-с-с… Китнисс… все хорошо. Это был просто дурной сон, — мурлыкал он, поглаживая мое лицо тыльной стороной ладони, проводя по линии подбородка костяшками пальцев. Лицо его было неописуемо печально.
Я лежала потрясенная, хватая ртом воздух. Простыни намотались на мою правую ногу, сползли в беспорядке на пол. Разжав судорожно стиснутые кулаки, я поспешила схватить его за руку, которой он меня поглаживал. Повинуясь инстинкту, наши пальцы сплелись, сомкнулись друг с другом. Это было как в пещере, как на том пикнике на крыше, как в бессчетной череде ночей в Туре Победителей и Тренировочном центре, как когда мы работали с ним над семейным справочником растений, как на той улице в Капитолии. Только теперь в этом жесте не было ужаса и угрозы близкой смерти. Это произошло словно в альтернативной вселенной. Где вся моя жизнь не была разорвана в клочья, на лоскутки, которые я понятия не имела, как вновь соединить друг с другом.
Но Пит был здесь.
Когда сонный туман стал редеть, стало видно, что в мое окно вот-вот заглянет рассвет. Было любопытно - отчего это он здесь в столь невероятно ранний час, босой и облаченный в пижаму. Все вокруг было уже не черным, а сероватым в свете пробуждающегося дня, и, повернувшись к нему, я уже смогла различить черты его лица.
— Что случилось? — спросила я.
— Ты кричала. Слышно было даже с той стороны лужайки, — он сделал паузу, и по его телу пробежала волна дрожи. — Я больше не мог этого выносить, Китнисс. Не мог выносить криков. Я слышу, как ты кричишь, с тех пор, как сюда вернулся, и я понял, что с меня хватит. Прости, если меня не должно тут быть, — на его лице отражались грусть и тоска, которые, казалось, поселились теперь там навсегда, не исчезая больше из его глаз, под которыми залегли темные тени. Он больше не гладил меня по волосам, но его руки оставалась там же, куда я их положила.
— Нет, — ответила я, выровняв дыхание. — Так и надо. Я рада, что ты здесь, — тут я почувствовала, как слезы тихо потекли по моим щекам. И он вытер их большим пальцем. — Вот почему ты не приходил? Думал, я не хочу, чтобы ты был здесь? — он медленно кивнул.
Меня осенило, что я, оказывается, все это время ждала, чтобы он пришел не только завтракать, что ради этого я и торчала без конца на подоконнике. Но ему-то откуда это было знать, если я и сама только сейчас это осознала? Так что я прикусила язык и снова повернулась к окну. Солнце поднималось из-за горизонта, расплескивая свой сияющий оранжевый, красный и желтый триумф по небесной синеве. Окно смотрелось картинной рамой, лишь обрамлением для полотна, на котором рождению зари дня салютовали нежные переливы светлой меди на горизонте. Я вздохнула и снова повернулась к Питу, все так же прижимая его руку к своей щеке.
— Смотри на восход. Он того самого, твоего любимого, оранжевого цвета, — я теснее прижалась к его руке. И чувствовала, как бесконечно довольна, что мою израненную душу наполняют отблески этого сияющего оранжевого. Пит тоже взглянул в окно, и в этот миг свет заиграл на его растрепанных локонах, и его невероятно длинные ресницы тоже засияли в лучах зари. Да и легкий пушок на его бледной коже тоже, казалось, горел как нездешнее золото. Если я когда и представляла себе древние, еще до Темных Дней существовавшие сказки, то Пит был просто воплощением того, как некогда отец описывал мне ангела.