ГОНИТВА
Шрифт:
Кажется, я простудился, подумал он. Хорошо бы горчичную ванну и гданьской с перцем… Воспоминание о чарочке потянуло мысль о жене, и майор опять выругался витиевато и безнадежно. Из носу текло, в глазах кололо. И главное, ни один, ни один из тех хлыщей, что топтали сейчас просторное крыльцо губернаторской резиденции и чистую округлую площадь перед ним, замощенную розовыми "кошачьими лбами", и представить себе не мог промозглой сырости апрельского леса, слякотной дороги, грязных сосулек шерсти под конским брюхом и замызганных до бедер ног всадника. Холодной мороси сверху. И того кошмарного страха перед повстанцами, который Киту довелось пережить.
А
Солнце жаркое и резкое, а небо чистое – и даже представить невозможно, что может быть по-другому!
Неожиданно быстро лощеный адъютант возвратился. В четыре руки и две щетки Батуринская форма приняла относительно пристойный вид.
– Господин генерал-губернатор согласен вас принять.
Идя по ковровым дорожкам бесконечных коридоров, мечтал Никита упасть, где шел – как давеча на площади, и заснуть – благо, тут сухо, тепло и безопасно. Юноша постучал, деликатно придержал гостю створку. И безопасность оборвал раздраженный крик:
– Быстро! Что у вас?!!…
Майор хлопнул зенками, как некстати разбуженная сова. Поводил головой. Солнце било из окон, мешало сосредоточиться, разглядеть сидящих у крытого зеленым сукном стола и на стульях вдоль стены. Кит никак не ожидал оказаться в столь людном собрании, но, как ни странно, усталость помогла ему не испугаться. Несмотря на предупреждающее шипение адъютанта, он прошел насквозь кабинет, почти рухнул на внушительный стол, упираясь руками:
– Пан генерал-губернатор, бунт!!
Пана генерала перекорежило. Он, багровея, поискал глазами стрелу в Батуринском заду. Батурин оглянулся и тоже поискал. Перевел дыхание. Стащил с головы магерку.
– Я единственный уцелел, пан генерал.
Он сухо, коротко пересказал обстоятельства, не затрагивая, впрочем, карточного долга. Карточный долг – их с князем Григорием дело личное. О пропаже денег майор упомянул. Вскользь. Что, убегая, не мог вернуться за ними в сторожку. Тем более, дверь загораживало тело несчастного Стаха.
– Крашевский, бретер и пьяница, – коротко подсказал губернатору хлыщ в такой же, как у адъютанта, форме, только без аксельбантов. В глубине души Кит был с ним согласен. Сидящий с угла стола благообразный дедушка в сбитом набок паричке поморщился, но смолчал.
– Вы доложились вашему полковнику?
– Никак нет. Прямо с дороги сюда.
Его предусмотрительность была оценена благосклонным кивком.
– Что имеем сказать, панове? – губернатор уставился на остальных.
Иштван Ланге, выходец из Валахии, сменивший на посту приснопамятного Айзенвальда, встречался с Китом на приемах; и сплетен о губернаторе ходило немало. Говорили, давний предок пана Иштвана весьма любил сажать
Иштван покинул занывшее кресло и прошелся вдоль зала, грузно колыхаясь, заложив руки за спину, точно арестант.
– Молчим? Значит, молчим… Эта штучка из столицы, – с ядом в голосе произнес губернатор, – как его там? Зенвальд, да?!… Прожил у нас без году неделя, а лезет указывать, как нам воевать. Все они… А мы молчим. Майор, что ты на это скажешь? – Иштван Ланге потряс зажатой в пухлой ладони бумагой. – Да ты садись. Вижу, на ногах еле держишься.
Батурин, слабо что понимая, махнув рукой на фамильярность начальства, с удовольствием рухнул на стул. Стул был дубовый, лакированный, с высокой спинкой, изогнутой в виде лиры, и неудобным скользким сиденьем. Майор выругался про себя. С другой стороны, подумал он, все удачно получается: свидетелей его позора не осталось, князь Григорий промолчит, и на повстанцев можно списать пропажу казенных денег. Порученца жалко, но войны без жертв не бывает. Ободренный этими размышлениями, Кит преданно уставился в отечное лицо генерал-губернатора.
– С другой стороны, – тихо, ласково заговорил давешний старичок, обернувшись к качающемуся на каблуках начальнику, – пан Айзенвальд исполнял личное поручение его светлости. Точно такой же документ уже пошел с фельдъегерской почтой в Блау. И неизвестно, что решит герцог.
Батурин поерзал на стуле. Благообразный дедушка, притулившийся над чернильным прибором и бумагами, показался ему писарем. Майор и представить не мог, чтобы тот посмел рот раскрыть.
– Кроме того, господин сей – посланец явный, – тянул старичок. – А сюда могли быть отправлены и тайные с похожей миссией. И поди узнай, что и как доложат они.
– Это ваше дело, пан Френкель, выявить и доложить! – фальцетом выкрикнул Ланге, швырнув бумажку на стол перед Батуриным.
Никита вздрогнул. Имя страшного ротмистра было на слуху даже у него, попавшего в Вильню совсем недавно. Кит отвел глаза и, не сдержавшись, скосился в премориал. Майор владел немецким, но было неудобно читать вверх ногами, и дело двигалось медленно. "1831, … апреля. Строго секретно. Е.С.Г. ун Блау. Рассылка: генерал-губернатору Виленской губернии Ланге Иштвану, начальнику штаба Виленской группы войск… главе общества по борьбе с политической заразой…" всего пять имен. "Изучив бумаги от… за номерами… и в связи с… считаю нецелесообразным и даже опасным ввод дополнительных войск с территории Герцогств… Максимально ограничить перемещения войсковых единиц в ночное время; проселками; пересеченной местностью, особенно, через болота… И во избежание дальнейших потерь начать вывод войск…"
Поражаясь несуразной загадочности того, что прочитал, Кит захлопал глазами.
– И что: на вас тоже напали призраки?
Фальцет губернатора резал уши. Батурин помотал головой.
– Никак нет! – каркнул он.
– Вы там еще не все прочитали? – с искорками опасного веселья во взгляде спросил Френкель.
Ланге обошел стол, возложил длань на плечо майора:
– Не смущайтесь. Ничего достойного внимания и тайного в этой цидулке нет. Вы, простой офицер, выскажите ваше мнение.
Ночные шляния по сырому и холодному апрельскому лесу, голод, усталость, ссора с женой и подступающий насморк делают человека кровожадным.