Чтение онлайн

Ноги коня коснулись каменистого дна. Пошатываясь, он вынес Джалал ад-Дина на пологий берег. На другом берегу все так же сутулился в седле седобородый всадник. Джалал ад-Дин погрозил ему кулаком.

– Молодец, – пробормотал хан. – Молодец.

– Кто молодец? – спросил Шихи-Хутаг.

– Уж, конечно, не ты. Сын ничтожного правителя Мухаммеда молодец.

Хотел бы я, чтобы все мои сыновья были такими, как он. – Хан тронул коня, поворачивая его к своему стану.

Шихи-Хутаг поехал рядом. Его умное лицо с

пришлепнутым, утиным носом было уныло. Шихи-Хутаг тяжело переживал свое поражение – единственное за всю эту войну. В первое мгновение, когда Шихи-Хутаг явился перед ним с растрепанными остатками войска, хан задохнулся от ярости. Но рассудком подавил свой гнев. Подумал, что это поражение будет даже на пользу другим.

Сказал, обращаясь к нойонам:

– Собака, гоняя зайцев, должна знать, что в лесу водятся рыси и волки.

Пристыженный Шихи-Хутаг не смел поднять головы. Сейчас хан добавил ему соли на старую рану. Но не Шихи-Хутаг был у него на уме. Глядя на отважного Джалал ад-Дина, он думал о Джучи. Сын все больше беспокоит его.

Со своим войском он удалился за Сейхун, в кыпчакские степи, живет там, не помышляя о походах и сражениях, тихо правит пожалованным ему улусом. Не понимает, что стоит бросить меч в ножны, и его начнет есть ржавчина.

– Смотри веселее, Шихи-Хутаг. Ни один человек не может делать всего.

Ты не можешь водить в битву воинов, как Мухали, Субэдэй-багатур или Джэбэ.

Но нет человека, кто мог бы, как ты, следить за исполнением моих установлений. Через тебя утверждаю в улусе порядок… Улус мой становится больше, и такие люди, как ты, все нужнее.

От скрытого своеволия старшего сына думы хана устремились в родные степи. Там тоже не все ладно. Недавно в найманских кочевьях изловили несколько тангутов. Они пытались возмутить людей. На этот раз не удалось.

Но кто скажет, что будет в другой раз? Кажется, пришла пора возвращаться.

Сартаулов добьют и без него.

– Шихи-Хутаг, собери нойонов на совет.

Выслушав хана, нойоны согласились: пора возвращаться. Что бы ни сказал – соглашаются. Это облегчает его жизнь, но временами он чувствует вокруг себя пустоту, и тогда хочется, чтобы кто-то начал спорить горячо и безоглядно. Однако нойоны не возражали и тогда, когда он сказал, что возвращаться намерен через горы Тибета. Об этом труднейшем пути он подумывал давно. Если сможет провести войско по кручам, где ходят только горные козлы, ударит на тангутов там, где они его совсем не ждут. Нойоны не хуже, чем он сам, понимали, что путь через Тибет и труден, и опасен, а вот промолчали. Что это? Вера в него? Или боязнь разгневать несогласием?

Начали готовиться к походу. Откармливали коней, все увязывали, укладывали. Хан, как и в прежние годы, объезжал войско, придирчиво проверяя снаряжение. Новое трудное дело увлекало его, прибавляло сил. Он был весел и неутомим. Но однажды поздно вечером кешиктены впустили в его шатер гонца, прибывшего из степей. Гонец склонился перед ним, глухо сказал:

– Великий хан, нойон Мухали умер.

Негромкий голос гонца отдался в ушах громом. Мухали, его лучший нойон, умер… Умер, не довершив покорения Китая. Сколько же трав истоптал Мухали? Немногим больше пятидесяти.

– Умер

или убит?

– Умер своей смертью.

– Своей смертью… – повторил хан. Разозлился:

– Пошел отсюда, дурак!

Вслед за гонцом хан вышел из шатра. Стан был разбит в предгорьях Гиндукуша. В лунном свете холодно поблескивали заснеженные вершины. По склонам вниз сползали мутные клубы тумана. Хан сел на камень. Ему хотелось представить лицо Мухали, но из этого ничего не получалось. Черты лица виделись размытыми, как сквозь туман. Мухали было нелегко. Воинов оставил ему мало. Воевать приходилось руками тех, кто предал Алтан-хана. Он умел держать их взнузданными, был крут и беспощаден с лукавыми. Обласканный когда-то Елюй Люгэ, постепенно усиливаясь, возомнил, что может не считаться с Мухали. С малыми своими силами Мухали разгромил строптивого, и Елюй Люгэ, страшась возмездия, покончил с собой… Нет, идти через горы Тибета нельзя. Тибет – неизвестность. А он должен привести в степи войско, способное сокрушить любого врага.

В стане слышался говор и смех воинов. И это раздражало хана. Мухали умер, и никто о нем не печалится. Неужели так же будет, когда умрет он?

За спиной в почтительном отдалении стояли кешиктены. Не оборачиваясь он сказал:

– Позовите Боорчу!

Кто-то торопливо побежал. Из-под гутул полетели, пощелкивая, камешки.

Боорчу пришел, сел против хана, плотнее запахнул на груди халат.

– Умер Мухали.

– Я слышал, великий хан.

– Неужели и наша жизнь подходит к концу?

– Это так, великий хан. – Боорчу вздохнул и неожиданно попросил: Отпусти меня, великий хан.

– Куда? – не понял хан.

– Домой. В степи. Устал я.

– От чего?

– От всего… Мне снится юрта на берегу Керулена, запах ая – полыни.

Хочу смотреть, как резвятся на зеленой траве жеребята и играют дети.

Хан молчал, покусывая губы. Нет, не понял боли его души друг Боорчу.

И никто не поймет. Могла бы понять, наверное, старая толстуха Борте. Но она далеко. Почему он не взял ее с собой?..

– Чу-цай уведомил меня: в Самарканд прибыл даосский монах Чань-чунь.

Ты, Боорчу, бери тысячу воинов. Встретишь монаха и проводишь ко мне.

– Встретить старца мог бы кто-то и другой, помоложе, чем я. Не держи меня, великий хан!

Встав с камня, ничего не сказав, не взглянув на Боорчу, хан пошел в шатер.

Переждав жару в предгорьях, хан двинулся обратно по разоренной недавно земле. Трудные думы о старости и близком конце мучили хана, и он с возрастающим нетерпением, с крепнущей надеждой ждал встречи с Чань-чунем.

Встреча произошла под Балхом. Чань-чунь оказался старым, но легким на ногу человеком. Малорослый, в широком складчатом одеянии, он не вошел вкатился в ханский шатер, наклонил голову, сложил перед морщинистым, с маленькой седой бородкой лицом ладони рук, хрипловатым голосом что-то сказал. Переводчик передал его слова:

– Ты звал меня, и я прошел десять тысяч ли, чтобы быть тебе полезным.

Хан велел подать кумыс. Но Чань-чунь от напитка отказался, пояснив, что употребляет только растительную пищу. Глаза старца под седеющими бровями были с живым блеском, взгляд прям, без тени страха или униженности.