Чтение онлайн

– Многим… Отыскивал в книгах зерна нетускнеющих истин…

– Тут, вижу, все ищут истину! Погрязли в заблуждениях…

– Сказано: любая лошадь спотыкается, любой человек заблуждается.

Заблуждения ведут к бедам и несчастьям, потому истина – драгоценность, ни с чем не сравнимая. По движению созвездий и планет, разлагая и складывая числа, я пытался прозревать будущее. Мне хотелось помочь людям.

– Тогда ты должен был знать, какая судьба ждет Алтан-хана, – почему не помог?

– Его судьбу можно было предсказать

без гаданий. Государство, пораженное изнутри недугом, не излечив его, умирает. Государство, как люди, должно оберегать себя от болезней.

– Ты можешь предсказать, что будет с моим улусом через десять, сто, тысячу лет?

Чу-цай впервые улыбнулся – чуть дрогнули губы и повеселели глаза.

– Охотнее всего я взялся бы предсказать, что будет через тысячу лет.

Но это не в моих силах. Ближнее будущее прозреть тоже нелегко. И не всегда безопасно. Один правитель древнего княжества собрался на войну и спросил у гадателя, что ждет его. Тот ответил: «Победа». Ну, раз победа – чего беспокоиться? Правитель был беспечен, и его разбили. Кто кого обманул?

Думаю, правитель гадателя. И однако же он решил отрубить гадателю голову.

Пригласил к себе, спрятав палача за дверью, и спросил: «Знаешь ли ты, когда наступит час твоей смерти?» Гадатель понял, что к чему, ответил:

«Знаю. Я умру ровно на пять дней раньше тебя». Правитель не только отменил казнь, но и оберегал жизнь гадателя как лучшую драгоценность своей сокровищницы. Тут гадатель обманул правителя. Принужден был сделать это.

Принуждение родит ложь.

– Тебе не придется беспокоиться за свою жизнь. Какие бы победы ни предрекал, беспечен я не буду. Ты будешь состоять при мне. Кто научил тебя нашему языку?

– Бывший твой слуга Хо.

– А-а… Вот как жизнь сводит людей…

Он подумал, что надо бы разыскать Хо и его сестру, но эту мысль вытеснили другие. Алтан-хан обессилен, но не покорен. Однако он тут больше оставаться не может. Доносятся слухи об усилении Кучулука. И хори-туматы еще не наказаны. И меркиты не искоренены до конца. Ему надо возвращаться в степи. Но кто-то должен остаться тут. Скорее всего Мухали…

Судуй возвращался домой. Степь была пестра от цветов. Из-под копыт коня взлетали зеленые кузнечики, вдали важно раскачивались дрофы, на склонах сопок резвились суслики. Вороной белоногий конь шел ходкой рысью, кривая сабля в бронзовой оправе била по голенищу гутула, позванивала о стремя. За вороным тянулись две лошади с тяжелыми вьюками. На последнем переходе Джучи послал Судуя вперед, предупредить курень о возвращении хана и его войска. Он был рад скорой встрече с отцом и матерью, теплому дню, запахам родной степи и во все горло пел песни…

Недалеко от куреня догнал повозку, запряженную одним волом. Ею правила

девушка в линялом халате. Судуй подбоченился, натянул поводья.

– Здравствуй, красавица!

Девушка помедлила, будто раздумывая, надо ли отвечать, сказала:

– Здравствуй.

Вол шагал, опустив круторогую голову. Повозка, нагруженная скатанными войлоками, надсадно скрипела. Колеса оставляли две дорожки примятой травы.

– Далеко ли путь держишь?

– В курень.

– Тогда нам по дороге. – Судуй слез с коня, пошел рядом с повозкой. Ты из какого племени, и как тебя зовут?

– Я татарка. Зовут меня Уки.

– Уки? Смешно! И у моего друга и господина Джучи вторую жену зовут Уки. Может быть, это счастливое предзнаменование? А, Уки?

Девушка промолчала. Она держала в руках зеленую тальниковую ветку, общипывала листочки, и казалось, что это для нее важное дело.

– Ты как осталась, когда истребляли ваше племя?

Тень застарелой боли омрачила ее лицо.

– Осталась… – Она ударила веткой по спине вола. – Ну, шевелись!

Судуй пожалел, что прикоснулся к тому, о чем девушке вспоминать, видимо, не хотелось. Сорвал несколько голубых с желтыми тычинками цветов ургуя, приладил их к своей шапке.

– Красиво? Для тебя нарвать?

– Мне украшения ни к чему.

– Да, ты и без них красивая. Правда! У тебя есть жених?

– Был. Ушел на войну. Ну, и… – Уки вздохнула, – Я тоже был на войне. Все воюю. Даже жениться некогда! – Судуй тряхнул головой, засмеялся.

– Теперь мужчины только и делают, что воюют. А мы тут день и ночь работаем. – Она посмотрела на свои маленькие руки с обветренной кожей и обломанными ногтями.

Ему стало жаль эту девушку, должно быть, рабыню. Ни отца, ни матери, тяжелая работа, жених погиб, а другой будет либо нет. Скорей всего нет.

Воины набрали себе жен в чужих землях. Он развязал вьюк, достал пригоршню сушеных слив, высыпал в подол ее халата.

– Ешь, Уки. Это очень вкусно. Ты живешь в курене?

– Нет. – Ровными белыми зубами она стала обгрызать сморщенную мякоть слив. – И правда вкусно!

– Косточку не бросай. Дай ее сюда. – Судуй положил косточку на зубы, сдавил, и она хрустнула. – Видишь, ядрышко. Оно тоже вкусное. Как кедровый орех.

– А где это растет? В лесу?

– Нет. В тех землях люди живут в больших домах. Возле домов – сады.

Ну, тоже как лес, только деревья посажены руками и огорожены. В садах много всего растет. И все вкусное.

Судуй сел на повозку рядом с Уки, взял из ее рук ветку, достав нож и сделал дудку. Переливчатые звуки поплыли над степью, смешиваясь с песнями жаворонков, со свистом сусликов. Судуй улыбался, раздувал щеки. Девушка смотрела на него повеселевшими глазами. Сливовая кожура прилипла к ее круглому, с ямочками посредине подбородку, влажные губы приоткрылись.

В курене он сел на коня, громко прокричал: