Головы
Шрифт:
Хотя я и сам догадывался об этом, но подтверждение этой догадки стало для меня страшным ударом.
— Тебя полностью восстановят, Мики. Ты еще меня переживешь. А знаешь, я ведь ушел из директоров. — Он встретился со мной взглядом и скривил рот в иронической усмешке.
— Искусство политика заключается в том, чтобы избегать катастроф, находить выход из трудных ситуаций, действовать на благо всех, в том числе и твоих врагов, даже если они не понимают, в чем их благо. Разве не так, Мики?
— Да, —
— То, что я просил тебя сделать…
— Я это сделал.
— Дело получило широкую огласку, Мики. Мы здорово им врезали, они пока еще даже не поняли, во что им это обойдется… Точнее, они сами себе врезали.
— Кто сбросил бомбы?
Он покачал толовой.
— Какая теперь разница? Все равно никого не допрашивали, не было никаких арестов и приговоров. Никто ничего толком не видел. К тому времени, когда мы снарядили группу захвата, он, должно быть, уже успел ускакать на сотню-другую световых лет.
— Никаких арестов… А как же Президент? Ей это тоже сойдет с рук?
— Мы ведь с тобой не знаем наверняка, что приказ отдала Фиона. А потом мы и так ее сильно огорошили. Она больше не Президент.
— Она ушла в отставку?
— Нет. Она просто вышла из шлюзовой камеры без скафандра через четыре дня после налета. Этот грех я беру на себя.
— Нет, это наша общая вина.
— Как скажешь…
Таковы были его последние слова. Я снова остался лежать в одиночестве, постоянно терзаемый одними и теми же мыслями: «Вильям и Ро так и не спаслись. Только я помню про то озерцо».
Умерли они или просто растворились, окунувшись в то таинственное озеро? Или унеслись в бескрайний космос? Я не знаю. Так же, как не знаю, стали ли головы теперь в меньшей степени мертвыми, чем прежде.
Существует такое понятие, как подотчетность.
Через какое-то время меня допросили — настолько, насколько позволяло мое состояние, но арестов опять не последовало. Хотя никто особенно не сомневался, что приказ о бомбардировке отдал кто-то из землян, а то и сама Фиона Таск-Фелдер, ни одному из ее подручных так и не предъявили официального обвинения. Общинам хотелось одного: поскорее забыть об этом кошмаре и вернуться к нормальной жизни.
Томас же оказался абсолютно прав. История эта быстро облетела всю Триаду и стала легендой. Теперь каждый знал про Тьери, пожелавшего, чтобы ему отрезали и заморозили голову, отступившего от веры, которую он сам же и основал. А также про его последователей, отчаянно сопротивлявшихся возвращению своего учителя в какой бы то ни было форме.
…Никакое судебное разбирательство, никакие суровые приговоры не нанесли бы логологистам такой тяжелый урон. Правда — не столь действенный обвинитель, как легенда. Ни один даже самый искусный политик, сколько бы лжи ни нагородил, не выстоит против легенды.
…Двадцать
Я же, выздоровевший и чуть постаревший, долго бился над тем, чтобы навести порядок в лунной политике. Кроме того, я женился, дав Сандовальской общине собственных детей. Полагаю, что долг перед семьей и Луной я выполнил. И не совершил ни одного поступка, которого мог бы стыдиться. На моих глазах лунная политика и конституция приняли теперь привычные для всех формы. Пусть они не идеальны, но приемлемы для большинства и неизменно демонстрируют свою эффективность в моменты кризисов. И все-таки до публикации этих воспоминаний я никогда ни с кем не делился пережитым в то ужасное время.
Возможно, ни в какое Вечное Спокойствие я и не окунался, возможно, все это ложь, безотчетно изобретенная мной, когда я, корчась от боли и страха, жаждал только одного — справедливой мести.
Мне очень не хватает Ро и Вильяма. И когда я записываю эти слова, то тоскую по ним еще сильнее. Порой скорбь захлестывает меня так сильно, что я откладываю дисковвод и долго сижу в оцепенении. Печаль не умирает никогда. Время чуть притупляет боль.
Никому так и не удалось повторить достижение Вильяма. И я все более склоняюсь к мысли, что дело не в бомбах. Эксперимент в конечном счете был обречен на неудачу. Лишь цепь каких-то невероятных совпадений, а также могучий талант Вильяма, изощренный ум К.Л. и неожиданный сбой в оборудовании привели нас к успеху, если происшедшее можно считать таковым.
При первой же возможности я отправился к заблокированному входу в Ледяную Впадину. Я миновал станционных часовых и единственного человека охранника; им была молоденькая девушка, родившаяся после описываемых событий. Я, как директор Сандовальской общины и человек, пострадавший при катастрофе, имел на это право.
Пространство за белой линией было усеяно старым, заброшенным оборудованием, напоминавшим о десятке бесплодных расследований. Я пришел туда, чтобы помолиться. Отбросив рационализм, я тешил себя надеждой, что слова мои проникнут в трансформированное вещество и сольются с информацией, заключенной в нем.
Я убеждал себя, что грех, оставшийся на мне — гибель Фионы Таск-Фелдер, — ничто по сравнению с грехами Тьери… Но мне не становилось от этого легче.
Вряд ли кто поймет меня, но я хочу, чтобы после смерти мой прах захоронили в Ледяной Впадине, там, где навсегда остались моя сестра и Вильям. Бог простит меня и примет к себе, так же как принял Тьери, Роберта, Эмилию и остальные головы. Всех нас ожидает Вечное Спокойствие.