Чтение онлайн

Снег перестал падать. Небо очистилось, было морозно. Плакали вырванные из сна дети. Исход обретал реальные формы. Последние два года раз в месяц проводились такие учения. Потрясение от взрыва бомбы компенсировалось шоком эвакуации. На лицах были написаны неуверенность и страх.

Проходя сквозь вереницы людей, Миранда ощущала себя призраком. Горожане были дисциплинированны, хотя и взволнованны. Мороз усиливался. Под парками и флисовыми куртками у многих была «выходная» одежда: гавайские ситцевые рубахи, открытые летние платья, безрукавки, синие джинсы. Подземные соляные жилища манили, словно тропический

рай.

У каждого была своя «десятка»: в руке, или притянутая ремешками к тележке, либо в рюкзаке — десять килограммов личных вещей, которые было разрешено взять с собой каждому мужчине, женщине и ребенку. Брать можно было все, что душе угодно: книги, программное обеспечение, плюшевых мишек, чистые носки, спиртное, психоделические наркотики. Все, что могло понадобиться в последующие десять, двадцать или сорок лет замурованным под стофутовой толщей земли. И пока Миранда брела среди них, содержимое чьей-либо «десятки» было предметом обсуждений, сплетен, даже шуточек. Выбор был не только вопросом личного вкуса: «десятка» раскрывала человеческие качества. «Похоронный набор» — называл «десятку» Натан Ли. Реликвии, которые люди брали с собой в следующую жизнь.

Каждый район города и палец столовой горы имели свои пункты сбора. Пританцовывая на морозе, пассажиры терпеливо дожидались транспорта. Чистый горный воздух отравляли выхлопы дизелей восьми- и девятиосных грузовиков. Фургоны укрывала трехслойная черная резиновая кровля толщиной в четверть дюйма, обычно применявшаяся для сооружения крыш. Все заклепки были промазаны эпоксидной смолой. Кабины бронированные — на случай партизанских атак, лобовые стекла — пуленепробиваемые. Водители — в «лунных» скафандрах. Машины скорее напоминали субмарины, чем «петербилты» [96] .

Внутри автофургонов с потолка свисали ремни, как крюки для мясных туш. Не было ни окон, ни сидений, ни буфетов — транспорт предназначен только для стоячих пассажиров на последующие двенадцать или двадцать четыре часа. Солдаты свои «десятки» складывали отдельно в огромные растущие кучи.

То с одного пункта, то с другого люди окликали Миранду:

— Давайте в наш грузовик!

Каждый хотел ее в спутники.

— Я остаюсь, — отвечала она.

— Как?! — ужасались они. — Поздно, все закончилось!

— Все еще только начинается, — уверяла Миранда.

Она никого не просила остаться. Людям было страшно. Бомба напомнила о том, что они смертны. Пока Миранда не слышала, чтобы кто-то в открытую высказывался о бойне, учиненной ее отцом. Зато читала об этом в глазах людей. Это был конец. Атеистам не место в одиночных окопах, подумала она. Все бодрые разговоры об укреплении границ, обороне города, оказании сопротивления — в прошлом. Она не винила их. Прежде они не ведали, что подскажут им сердца. Зато узнали теперь.

К ней подошла женщина:

— Да как же мы оставим вас? Поедем с нами. Ну, сами подумайте. Вы же будете совсем одна.

Миранда

улыбнулась. И поразилась сама себе: она еще могла улыбаться.

— Мы будем помнить о вас, — сказала, попятившись, женщина.

— Спасибо…

Несколько раз она слышала, как произносили имя Натана Ли. Связывая с ним Миранду, люди бросали на нее жалостливые взгляды, когда она шла мимо отъезжающих. В их глазах она была безутешной вдовой. «Вот и все? — спрашивала Миранда себя. — Романтическое самоубийство». И тут же гнала сомнения. Нет, далеко не все. Великая идея должна оберегать ее. Она дала ей ход и теперь стала ее пассажиром. Идея влекла ее. Но Миранда уже достигла места назначения.

Повсюду люди оставляли включенным электричество, на улицах не гасили фонари. Словно город заявлял: с уходом жителей не останется ни одной тени. Из-за яркого света очень трудно было разглядеть звезды в разрывах облаков. Люди хотели в последний раз насладиться видом звезд. Когда облака вдруг расступились, явив Марс, раздался многоголосый радостный рев. Дети были подняты на плечи: чтобы увидели и запомнили.

Очень оперативно, в течение получаса, конвой погрузился.

Первыми пошли бульдозеры — очистить шоссе от обломков. Внизу, в долине, снега не будет, подумала Миранда. Бомба, наверное, растопила его на многие мили. У самого шоссе повреждения, по-видимому, минимальны: воронки от взрыва не было. Скорее, все будет напоминать последствия тайфуна. Генералы знали свое дело.

Тяжеловооруженные вертолеты оторвались от земли и пошли по обе стороны передового отряда. И вот сотни грузовиков стали разматывать ленту из Лос-Аламоса, двигаясь один за другим, — гигантская черная змея, ползущая к норе. Когда Миранда шла к «Альфе», конвой следовал мимо нее в противоположном направлении.

Меньше часа понадобилось, чтобы Лос-Аламос опустел. Наступила тишина. Миранда остановилась у порога и оглянулась на город: он был недвижим — непорочно-белое снежное царство. Немного погодя принялись лаять друг на друга собаки.

Миранда не вполне отдавала себе отчет, что будет дальше, и поэтому решила согреться чашкой шоколаду. Не сказать, чтобы она его очень любила. Но Миранда озябла, и ночь была зимняя. А «горячий шоколад» звучало так уютно.

Она шла через здание — лаборатория еще жила. В затемненных комнатах мерцали экраны компьютерных мониторов. Гудела аппаратура. Запахи кофе и подгоревшего в микроволновке попкорна растекались по воздуховодам. Роботы-контролеры еще продолжали работать, автоматически штампуя все новые копии фрагментов ДНК. Центрифуга крутила по бесконечной орбите образец крови. Таким было ее наследство.

Спустившись на уровень «С», Миранда направилась в крохотную кухоньку и поставила кипятиться воду в чайнике. Она нашла в шкафу пакетики шоколада, неспешно помыла кружку. Простые занятия не требовали напряжения мысли.

Миранда была потрясена, придавлена комплексом собственной вины. Мир вдруг показался ей ничтожным. С каждой минутой она все яснее понимала, что массовое термоядерное убийство было благом. Одним ударом оно начисто выскоблило долину, выжгло их врага вместе с непосредственной угрозой заражения чумой. В душе она понимала, что должна быть благодарна военным, но не испытывала этого чувства.