Шрифт:
ПРОЛОГ
Тяжелые дубовые двери распахнулись, пламя в светильниках затрепетало. Медленно, подобно неохотно заполняющим отводной канал талым водам, в зал потекли остатки наголову разбитой армии. Воины, словно подталкиваемые в спину ледяным ветром северных взгорий, входили, прячась друг за друга, не смея поднять опущенных глаз. Пробитые ударами вражеских мечей, заляпанные глиной, как позорным клеймом бесславного бегства, доспехи, застывшие лица, не выражающие ничего, кроме отчаяния и безнадежности… При виде этой
Алек Кэмпбелл слышал горестные рыдания матери и сестренки у себя за спиной, но не оглянулся, не в силах оторвать взора от мрачной процессии, несущей окровавленное тело его отца, лэрда Иана Кэмпбелла.
Когда безжизненное тело доблестного воина вдруг покачнулось на своем ненадежном ложе, он непроизвольно шагнул вперед, чтобы поддержать его. Погибшего вождя уложили на узкий длинный стол, стоявший в центре зала. Эндрю, ближайший друг Иана, торжественно выступил вперед и положил на грудь своего господина фамильный меч Кэмпбеллов. Лезвие меча было обагрено кровью, запекшейся кровью, по цвету не отличавшейся от крупного рубина, единственного камня, украшавшего рукоять. И тогда Алек, которому едва минуло восемь лет, потянулся и крепко схватил обеими руками оружие отца.
Теплые шерстяные одежды, толстые шали оказались бессильными перед морозным дыханием зимы, врывавшимся в замковый зал, люди зябко поеживались и передергивали плечами, но одному из них было жарко: на лице мальчика, силившегося удержать тяжелый меч, выступили капли пота. На мгновение он уронил голову, прижался лбом к холодному лезвию, закрыл глаза.
Безутешные рыдания, вопли скорби — прощальная дань клана безвременно погибшему вождю — словно замерли в отдалении, и взамен их в сознание хлынул поток видений и образов из прошлого. Алек словно воочию видел одобрительную улыбку отца, которую было не так-то просто заработать, слышал его смех — громовой хохот мужественного и прямодушного человека, ощущал тепло и силу отцовских рук, одним прикосновением безвозвратно прогоняющих детские невзгоды. От сладостных воспоминаний сжималась грудь, слезы подступали к глазам.
Потом эти образы потускнели, их накрыла волна жгучей боли утраты. Отца больше нет! Зыбкие тени, доселе мелькавшие в потаенных уголках разума, обрели отчетливую форму: бездыханное и оскверненное тело — вот все, что осталось от полного жизни человека, которого он почитал и обожал, как подобает сыну.
Алек помнил одну-единственную молитву, имеющую хоть какое-то отношение к безвременно усопшему. Он произнес ее про себя, беззвучно шевеля губами, потом, сотрясаясь всем телом от невыносимого напряжения, высоко поднял оружие своего отца.
— Клянусь мечом моего отца, клянусь его кровью… Клянусь, что его смерть не останется неотмщенной! — отчетливо произнес мальчик.
В зале воцарилась тишина. Все взоры обратились на нового лэрда, но он, не обращая внимания на окружающих, положил меч рядом с телом отца и склонился над ним, коснувшись губами кроваво-красного камня, навеки заключенного в рукояти меча. Этот поцелуй вечной печатью скрепил клятву мести, принесенную восьмилетним ребенком над телом безвременно павшего отца.
А потом воины,
Так Алеку Кэмпбеллу пришлось преждевременно расстаться с детством. Еще не став мужчиной, он стал лэрдом, предводителем могущественного шотландского клана.
Стены огромного парадного зала в замке Мактави-ша сотрясались от криков ликования. Армия вернулась из удачного похода, противник потерпел сокрушительное поражение. В честь победы рекой лился пенистый эль, а возбужденные голоса сливались в едином торжествующем хоре. Лэрд Кэмпбелл был не только побежден, он был мертв, и теперь можно было предаться дикому веселью, бражничать, неустанно восхвалять собственную храбрость, хитрость и воинское искусство, покуда хмель и усталость не свалят с ног самых стойких.
По внутренней лестнице в зал спустилась пожилая женщина. Неопрятные седые космы спадали на плечи, а лицо было прорезано глубокими морщинами, печальными следами не столько прожитых лет, сколько бесчисленных невзгод и лишений. Старуха упорно прокладывала себе дорогу в толпе подгулявших мужчин, без стеснения пуская в ход локти и что-то бормоча себе под нос. Когда чья-то неверная рука взмахнула кружкой и по грубой шерсти ее платья расползлось пятно эля, она бросила на обидчика укоризненный взгляд и проговорила:
— Грех веселиться, когда смерть и горе совсем рядом.
Наконец ей удалось добраться до хозяина замка.
— Мой господин, твоя жена просит тебя прийти, — сказала повитуха, и ее голос звучал надтреснуто и хрипло от накопившейся усталости. Она твердо взглянула в грозное лицо предводителя клана, лэрда Энгуса Мактавиша. Его волосы все еще были всклокочены и влажны от пота, на белых одеждах, в тех местах, где вражеское оружие задело его, проступали пятна крови.
— Как она?
Он опустил руку с зажатой в ней высокой кружкой, и, повинуясь этому знаку, пьяные голоса умолкли. Глаза людей, замерших в ожидании известий о наследнике, устремились на старуху.
— Она умирает. Пожалуй, ей недостанет силы разрешиться от бремени, — бесстрастно вымолвила старуха.
Когда Энгус Мактавиш широкими шагами пересекал зал, мужчины, его воины, отводили глаза, боясь встретить его взгляд. Праздничное настроение угасло, люди молча сидели, потихоньку прихлебывая эль, словно утративший прежнюю сладость. Их лица были мрачны, но вовсе не опасность, угрожавшая жене повелителя, заставляла хмуриться суровых воинов — они сочувствовали не ей, а лишь ее нерожденному ребенку. Все знали, что четвертый брак предводителя клана был вынужденным союзом, заключенным по велению двух могущественных властителей.
Членам клана было тем труднее примириться с этим союзом, что англичанка сумела зачать ребенка от Энгуса после того, как три его предыдущих шотландских жены оказались бесплодными. Если бы она не понесла, ее постигла бы печальная участь предшественниц — развод и позорное возвращение в родительский дом. Ни король, ни церковь, ни суд не смели вмешиваться, когда вступал в силу суровый закон года и одного дня — неоспоримое право шотландского дворянина, дающее возможность избавиться от неугодной жены.