Чтение онлайн

– Да уж не лучшим образом, святой отец. Но вы, наверное, пришли по поводу вашего помощника?

– Ах, да, – священник напустил на себя свирепое выражение. – Ты оскорбил моего помощника! Насколько я понимаю, ты послал его к черту. – Он повернул голову. – Как же мне хочется временами набраться храбрости и сказать ему то же самое. Даже не пытайся улыбнуться, – быстро прибавил он, – тебе будет больно, я вижу. – Они переглянулись, и отец Рэмшоу уже серьезным тоном проговорил: – Она, должно быть, совершенно спятила. Но что же между вами произошло?

– Она устроила сцену в больнице, потому что ей не разрешили сидеть с Доном. Врач отозвал меня и попросил внушить ей, что она должна сократить время своих визитов, чтобы посещения длились минуты, а не дни

и ночи, как хотелось бы ей. Я спокойно объяснял все это, но она… – Дэниел вздохнул. – Она считает меня главным виновником аварии. Если бы я не устроил женитьбу Дона и если бы они не отправились в путь на этой машине, ничего бы не случилось. То есть перекладывает всю вину на меня.

– Знаешь, Дэниел, по-своему Уинифред права. Ты же сам рассказывал, что это ты их познакомил и только благодаря этому они вчера поженились. Странно, но с какой-то стороны она права. Хотя и у тебя были благие намерения. Воистину благие. Ты хотел спасти парня от излишней материнской заботы, чтобы она не поглотила его целиком. Ведь это какой-то эдипов комплекс, вывернутый наизнанку. Ничего хуже этого я никогда не видел. А уж я-то повидал разное. Такое встречается не так уж редко, хотя обычно бывает глубоко спрятано от посторонних глаз. Сколько женщин ненавидят своих снох! Причиняют им всякие неприятности и даже разлучают пары. Я знал одну такую, которая ухитрилась устроить развод сыну, хотя они были католиками. Она развела их, да так, что они друг друга возненавидели. А потом эта пара встретилась случайно на улице. И этот незадачливый сын сам мне рассказывал об их встрече. „С моей стороны, – говорил он бывшей жене, – было просто сумасшествием слушать мать и ставить ее выше тебя. Если бы ты только вернулась, уж я показал бы ей, где ее место". И, ты знаешь, он так и поступил. И у них было еще десять лет счастливой семейной жизни. Конец у этой истории тоже довольно странный. Когда тот парень умер, поверишь ли, две женщины подружились и еще много лет жили душа в душу. Представляешь? Нет ничего загадочнее человеческой природы. Я немного наблюдаю это изнутри. – Отец Рэмшоу помолчал, потирая руками чисто выбритые щеки. – Да, в один из ближайших дней Уинифред придется увезти. По крайней мере, на время. Ей нужен специальный уход, для ее же блага.

Дэниел уставился на священника. Он удивился, услышав из его уст свои сокровенные мысли. Именно сокровенные мысли. Хотя вместе с тем Дэниел часто пытался убедить себя: он не может обвинять жену в психической неполноценности только за то, что она испытывает к сыну неестественную страсть. Но где истина? И не помутился ли в самом деле ее рассудок от всего этого?

– Я слышал, что Дон в очень плохом состоянии. Если так – может, лучше бы Господь забрал его к себе.

– Но как это получится? Хирург, мистер Ричардсон, не сдается. Я имею в виду, что…

– Я понимаю, о чем ты. Где жизнь – там всегда есть место надежде. Но я знаю Фредди Ричардсона, я знаком с его семьей с детства. И хотя я не был уверен, что именно он занимается лечением Дона, но почувствовал, что он должен быть в курсе, и сходил к нему. Он сказал, что парню действительно очень плохо. И, по-моему, Дэниел, нужно смотреть правде в лицо. Ты сможешь это сделать, я знаю. Но сомневаюсь, что Уинифред на это способна. Недавно ты говорил мне, что опять думаешь уйти от нее. Я отговаривал тебя. И отговорил. Но, глядя на тебя сейчас, я уже не уверен, что это был лучший совет. Иногда мне хочется быть ближе к Богу. Тогда я знал бы, как действовать в подобных случаях.

Дэниел медленно поднялся на ноги и сказал:

– По-моему, вы и так достаточно близки к Нему. Ближе никому и не дано подойти.

– Ой, прекрати. Я же не говорю о святости и тому подобном. Просто мне тоже свойственно ошибаться.

– Я вот что вам скажу сейчас, святой отец. Может, я решусь на это потому, что уже не понимаю, сплю я или бодрствую. Но ведь вы – мой лучший друг, вы знаете обо мне все, и хорошее, и плохое. И я думаю, вы не станете обращать мои слова против меня, даже если я признаюсь, что

хотел прикончить жену сегодня утром.

– При сложившихся обстоятельствах это вполне объяснимая реакция. Но тебе же известно, что мы должны обуздывать в себе такого рода позывы. Все мы должны, – священник криво улыбнулся. – Спасибо, Дэниел, за то, что ты назвал меня своим другом. Спасибо. А сейчас мне нужно идти. Но сперва, – отец Рэмшоу погрозил Дэниелу пальцем, – я обязан сделать тебе внушение за оскорбление моего помощника, которого ты послал к черту. Этого больше нельзя допускать. Только у меня есть на это право.

Дэниел издал звук, похожий на смех.

– Ладно, святой отец. Но все же пусть он держится от меня подальше. Я и раньше не мог его выносить, а уж сегодня – это была последняя капля…

Священник наклонился к Дэниелу и тихо с усмешкой сказал:

– Больше всего его разозлил тот черный парень, когда осмелился указать ему на дверь. Знаешь, этот парень мне нравится. Какой у него голос! Приятно послушать. Но он слишком симпатичен, и это не послужит ему добром. Вчера из-за него здесь поднялась суматоха, какая-то приятная суматоха. Люди им интересовались. А одна старая карга сказала, что тот разговаривает, как джентльмен. Ох уж эти женщины! Но что бы мы делали без них? Однако я знаю одно: моя исповедальня вскорости опустеет. Все, я ухожу уже. И сегодня не жду тебя на богослужении. Мой совет тебе: выпей пару двойных виски, ляг в постель и помолись, хоть это и будет тяжело. Лицо твое должно утром выглядеть по-другому. И как ты собираешься извиняться за все, я не знаю. Но ты подумай об этом, Дэниел. А пока – до свидания.

– До свидания, святой отец.

Дэниел снова лег на диван. Да, конечно, ему придется обо всем подумать. Но кого он хочет обмануть? Никого. Ни людей, замешанных в этом деле, ни тех, кто не имеет к нему никакого отношения.

Дон лежал, уставившись на дверь, и ждал, когда она откроется, мечтая увидеть одни лица и боясь появления других. Как долго он здесь находится? Годы и годы. Должно быть, шесть лет, а не шесть недель. Но на самом деле с тех пор, как мир взорвался, прошло всего полтора месяца.

Он медленно поднял одну руку с одеяла, посмотрел на нее. Затем поднял другую. У него все еще есть руки, есть голова, он может думать. Есть зрение, есть слух, он способен говорить. Все эти способности у него есть, но какой от них толк? Его тело ушло. Не совсем ушло, но временами ему приходилось дышать с большим трудом: так легкие напоминали ему, что они еще существуют. И, о Боже, существовали и кишки, и мочевой пузырь. Ему было стыдно. Но если бы только это. Ведь у него не было ног! Вернее, ноги-то на месте, он даже мог видеть кончики их пальцев. Но что толку? Уж лучше бы их отрезали. Ведь у него отняли уже так много. Аннетта, ну где же ты, поторопись. Поторопись. Боже, только бы мать не пришла сегодня. Хочется увидеть отца и Джо. Джо утешает. Он сказал вчера, что попытается привести Стивена просто на минутку, заглянуть.

Просто заглянуть. Вот и все. Все они приходят заглянуть и тут же уходят. А как хотелось бы, чтобы некоторые оставались подольше. Чтобы Аннетта находилась здесь и день, и ночь напролет. Вчера она была почти весь день, и позавчера. Нет, не позавчера. Позавчера здесь сидела мать. Дон посмотрел на край кровати. Мать поглаживала его, ласкала, шептала что-то. Это его беспокоило. Он был еще слишком слаб, чтобы общаться с матерью. Ее нельзя пускать. Он говорил с отцом об этом. Отец его понял, и Джо тоже, и Аннетта, конечно, тоже поняла. Конечно. Ему не нравятся ее родители. Теперь ему это стало ясно. Ее отец слишком напыщенный. А мать уперта в Боженьку, как и его. Смешно. Уперта в Боженьку. Странно, что он еще мог шутить. Недавно, когда шум в его голове на мгновение затих, он подумал: „Сейчас встану и оденусь". Так и подумал: встану и оденусь. Но он же знал, что никогда уже не встанет и никогда не оденется. Никогда.