Гобелен
Шрифт:
Итак, Лаура решила, что ее священный долг – избавить Алекса от этой маски.
Но задача оказалась не такой уж простой. Правда, граф иногда разговаривал с ней, когда она заходила к нему с подносом, но говорил в основном о погоде; а чаще всего вообще не произносил ни слова, на мгновение лишь поднимал голову от бумаг, разложенных на столе, и снова принимался за работу. Казалось, он не считал нужным тратить усилия на произнесение слов по такому ничтожному поводу, как появление горничной. А может, почувствовал, что она приготовила ему ловушку, и не желал в нее попадаться? Она не торопилась уходить, но он взглядом
К счастью, новые обязанности Лауры позволили ей возобновить знакомство с Хеддон-Холлом. Направляясь на кухню, она заглядывала в комнаты, где бывала в детстве, а таксе в те, куда прежде никогда не заходила. Если же встречала и кого-нибудь из слуг – они почти постоянно занимались уборкой, – то делала вид, что случайно заглянула в комнату.
Она исследовала Хеддон-Холл не торопясь, словно любовалась изысканным цветком, открывающим свои лепестки медленно и только для тех, кто имел терпение.
Но в первую очередь Лаура решила найти чудесный гобелен – оживить самое дорогое воспоминание детства. Незаметно проскользнув в маленькую комнатку возле одной из спален, девушка убедилась, что память ее не подвела. Все было так, как она и представляла, даже еще прекраснее.
Рыцарь в полном вооружении и со шлемом в руке стоял подле своего коня, глядя прямо перед собой. Когда-то она решила, что на гобелене изображен Алекс. Но ей сказали, что гобелену лет триста, не меньше, и что его создал Мастер. Мастер, которому позировал человек с такими же темными лучистыми глазами и с такими же черными волосами, как у ее кумира. И улыбка у рыцаря была такая же, как у Алекса, – ласковая и немного насмешливая. Эта улыбка преследовала ее во сне.
Быстро осмотревшись, Лаура прижала два пальца к своим губам, а потом к губам гордого рыцаря. Одарив своего молчаливого визави улыбкой, она продолжила исследования.
Музыкальная комната находилась по соседству с гостиной. Лаура почти сразу же обнаружила, что коллекция инструментов за прошедшие годы пополнилась – появились арфа, клавесин и виола да гамба (Смычковый музыкальный инструмент).
Она вошла в гостиную, расположенную над столовой, и направилась прямо к окну в нише. Отсюда открывался чудесный вид на сад и на реку.
Лаура осторожно провела пальцем по буквам, нацарапанным на стекле. После того случая ее отправили в Блейкмор и на целую неделю запретили появляться в Хеддон-Холле. Она нащупала крохотное пронзенное сердце и сплетенные инициалы – начальные буквы его имени и ее собственного.
Алекс сам приехал в Блейкмор и объяснил ей, что она натворила: сказал, что оконное стекло было выдуто великим венецианским мастером. Оказывается, специальную трубку помещали в расплавленное стекло и, быстро-быстро вращая, выдували, так чтобы в итоге получился плоский диск. Из частей этого диска были вырезаны стекла для верхних окон, а самый центр стекла, где произошел отрыв от трубки стеклодува, получился толще, и там образовался узел, называемый бычьим глазом. Попадая в эту точку, свет преломляется, и получается радуга. Вот как раз это стекло она и испортила.
Лаура со слезами бросилась извиняться, но Алекс погладил ее по волосам и со вздохом сообщил, что в Четсворте, в особняке на том берегу реки, имеется такое же свидетельство забав некоей девицы по имени Мэри, впоследствии ставшей
Лаура плакала, но плакала не потому, что жалела о содеянном. Честно говоря, она и сейчас не чувствовала вины. Девушка прикоснулась к своим губам, а потом прижала палец к тому месту, где нацарапала сердце.
Лаура прошлась и по Длинной галерее – главной достопримечательности Хеддон-Холла. Но ей там не понравилось; ее не покидало какое-то неприятное чувство, и казалось, что следует идти на цыпочках и как можно осторожнее, дабы не разбудить обитающих в галерее призраков – бестелесных танцоров, парящих над узорными плитами пола. Галерея заканчивалась винтовой лестницей, ведущей к огромному залу.
Не приходилось особенно напрягать воображение, чтобы услышать звуки арфы и представить нарядных дам в пышных юбках и галантных кавалеров, исполняющих старинные танцы. Некогда яркие лепные изображения вепрей, павлинов и русалок со временем потускнели и теперь напоминали древесину ореха. Изначально каждая планка паркетного пола была отделана позолотой, да и сейчас кое-где позолота сохранилась.
На фресках потолка были изображены резвящиеся сатиры. Пан завлекал нимф игрой на флейте, а прочая нечисть тоже не терялась. В нишах стояли статуи, освещенные предзакатным солнцем. В центральное окно – оно было размером со стену обычной комнаты – лились потоки солнечного света, в которых плясали пылинки, поднимавшиеся с пола. Очевидно, этот зал привык к смеху и музыке, поэтому сейчас казался онемевшим.
Лаура любила Хеддон-Холл и бережно хранила свои детские воспоминания о нем. Правда, брата Алекса она плохо помнила – Чарльз тогда был уже совсем взрослым мужчиной и почти не общался с ней, когда она наведывалась в Хеддон-Холл.
Итак, Лаура прожила в доме графа уже несколько дней, но ничуть не приблизилась к своей цели. Однако она уже немного освоилась на кухне и теперь прониклась глубочайшим уважением и симпатией к тем, кто трудился в Блейкморе, к тем, кто, казалось, без всяких усилий обслуживал ее.
– Он снова взялся за старое, – с кислой миной объявил Симонс, появившийся на кухне. – Уволил Хартли. – Дворецкий тяжко вздохнул, глядя на домоправительницу. Миссис Седдон, судя по всему, полностью разделяла его чувства. – И теперь он хочет замену! Где, я спрашиваю, можно раздобыть подходящего кандидата на эту должность?
– У графа не так-то легко служить, – согласилась миссис Седдон. – Придется снова давать объявление в лондонской газете, Симонс.
Дворецкий криво усмехнулся.
– Я и сам это знаю. Но он хочет, чтобы я нашел ему секретаря за неделю! Он уже сейчас требует, чтобы ему кто-то читал!
– Я умею читать, – сказала Лаура; все это время она сидела в углу и чистила разделочные доски.
Симонс и миссис Седдон сделали вид, что не услышали слова девушки. Лаура положила тряпку на стол подошла к ним.
– Я умею читать, – повторила она.
Лаура прекрасно знала, что многие простолюдинки умеют читать и даже писать, так что ничего странного в ее заявлении не было. Однако она не знала о том, что ее считают слабоумной.
Симонс ненадолго задумался. Затем вдруг улыбнулся и вопросительно посмотрел на миссис Седдон. Та одобрительно кивнула, и дворецкий сказал девушке, что она может идти к графу.