Чтение онлайн

И просидел так полчаса, ни о чем не думая. Он не боялся, что его обнаружат чужаки: противопехотные мины – самое действенное средство, которое отрывает не только ноги и яйца, но и желание без спроса соваться на чужую территорию. Ну а потом часовые устроят любому выжившему калеке допрос с пристрастием… Бойцы отлично ориентировались даже в темноте – Прохану где-то удалось раздобыть

приборы ночного видения. Где – он не говорил. Да никто и не спрашивал. Правда, ходили слухи, что там, где эти приборы хранились, теперь хранятся человек двадцать. В виде трупов. Незахороненных… ибо зачем? Зомбякам, которые выходят на охоту по ночам, тоже чем-то надо питаться…

Поэтому ночью наверх никто не высовывается, кроме караульных и сталкеров. Гнилой много раз ходил в ночное. Зомбяков он не боялся. Его интуиция, о которой уже лет десять ходили легенды, позволяла ему чуять опасность за километр, так что он даже иногда жалел, что ни разу не столкнулся нос к носу с теми, кто уже перестал быть людьми.

Хотя Гнилого порой занимал вопрос: вот те люди, которые считают себя людьми, – разве они на самом деле люди?

Вот он сам, Гнилой, – разве он по-прежнему человек?

Он дождался, когда тяжелая серая хмарь, спрятавшая солнце много лет назад, чуть посветлела, и только тогда двинулся в путь.

Он был уверен, что доберется к Барьеру до сумерек – в июне темнеет поздно.

Дыхание сразу сбилось – он пошел прямо по груде битого кирпича, которую не хотелось обходить.

Прохан был прав, когда сказал ему: «Ты хоть и мой лучший сталкер, но как был гнилым, так им и останешься, пока не сдохнешь».

Прохан был прав.

Но именно Прохан и посоветовал идти на рассвете.

«Береженого бог бережет», – буркнул он, положив на плечо Гнилого широкую, как лопата, ладонь.

Такими ручищами легко убивать – не раз думал Гнилой. И если тот когда-нибудь решит свернуть мне шею… то я не буду сопротивляться.

«А не береженого конвой стережет!» – добавил Прохан.

И захохотал.

Прохану было около шестидесяти, его тело сплошь покрывали татуировки, и Гнилой был уверен, что до Катастрофы тот сидел

в тюрьме. Но, понятное дело, ни о чем таком он у Прохана не спрашивал.

В этом новом мире, что родился под грибами ядерных взрывов, считалось плохим тоном интересоваться у кого бы то ни было его прошлым.

Невинный вопрос о том, чем твой собеседник занимался до Катастрофы, вполне мог закончиться для слишком любопытного пулей или ударом ножа.

Гнилой и сам так поступал.

Иногда…

А потом люто себя ненавидел и напивался до беспамятства.

Когда Гнилой выходил «на прогулку», лишнего он не брал.

Только самое необходимое.

Вот и сейчас в его рюкзаке лежало несколько банок консервов, две фляги с водой, аптечка, коробки с патронами.

По карманам комбинезона были рассованы гранаты, а в рукавах пряталось по паре ножей.

А на плече висел автомат – привычный спутник любого человека, выжившего после Катастрофы.

Гнилой как-то поймал себя на мысли, что если до Катастрофы люди не выпускали из рук смартфоны, то теперь они точно так же не расстаются с оружием.

Эта мысль показалась ему забавной.

Над убежищем когда-то стояли корпуса завода.

Вагоностроительного завода, самого крупного в Твери, если верить старикам, которым посчастливилось на нем работать.

Правда, тогда они еще не были стариками…

Теперь на месте завода – кирпично-бетонное крошево. Кое-где высились оплавленные стены, которые почему-то не рухнули за пятнадцать лет.

Хотя по всяким законам физики должны были давно рассыпаться.

Что-то в этих стенах было не так, и к ним старались не приближаться. Хотя опасности они как будто не представляли. Даже не фонили.

Удар пришелся не на сам завод: ядерный гриб вырос над площадью с символическим названием – площадь Конституции. И на месте площади появилась глубокая воронка. Что стало с людьми, которые жили рядом, в многоэтажках микрорайона Юность – об этом думать не хотелось.

Конец ознакомительного фрагмента.