Чтение онлайн

Вот такие страсти, внучек, в нашем маленьком селе тогда бушевали,… какую семью не возьми, и в каждой беда своя,… то не жизнь у людей была, а горе сплошное.

А в мае 1945 года и наш дед Ваня домой вернулся. Я после объявления Победы уже места себе не находила, делать ничего не могла, после работы все на улицу выбегала: выглядывала деда Ваню, да все боялась на глаза почтальонше попасться - вдруг похоронку принесет…

В тот день, когда твой дед Ваня домой вернулся, я тоже все выглядывала и вдруг вижу: вдалеке по улице солдатик идет.

Я стою, смотрю и не узнаю его. Я Аню со двора кликнула: иди, мол, глянь. Она выбежала, смотрит и тоже не узнает,… а он узнал нас: побежал он к нам, потом и мы к нему побежали…

Боже, каким он тогда был!.. Я не верила, что это мой Ваня: постарел он, седой, худющий,… в драной, грязной форме, в обмотках и стоптанных, не по размеру ботинках,… раненная осколком его голова была какой-то грязной тряпкой обмотана, а на груди у него медаль: «За отвагу» блестит. Ты,- тут же обратилась ко мне баба Киля,- потом где-то потерял ее - дед тебе ее на грудь цеплял, когда ты с детьми на улице в войну играл, помнишь?

– Помню, бабуся, я тогда командиром Красной армии был,…- потупившись, ответил я и тут же добавил: а удостоверение к этой медали, я как память о деде Ване храню.

– Молодец, - удовлетворенно отозвалась баба Киля и тут же с горечью в голосе добавила: - Жаль, что твой дед Ваня не дожил до сегодняшнего дня, он бы тебе много чего рассказал о той жизни, а заодно и о том, как он, мучаясь от постоянной головной боли, смерть свою на фронте искал.

МИРНАЯ ЖИЗНЬ

Мирная наша жизнь началась после того, как над конторой вновь водрузили красный флаг, а нас, всех жителей села, собрали на митинг и поздравили с освобождением от фашисткой чумы и с возвращением на нашу землю «родной» Советской власти. Потом нас предупредили об ответственности за уклонение от работы и о том, что с сегодняшнего дня мы все должны сплотиться вокруг родной Коммунистической партии и любимого вождя товарища Сталина в интересах скорейшей победы над фашистской Германией.

Лозунг: «Все для фронта – все для победы!» - с того дня стал главным в нашей жизни.

Мы вновь работали в колхозе и вновь выполняли непомерный план заготовок. Это была невыносимо тяжелая жизнь. А весной 1946 года в наши хаты вновь начал стучаться голод - уже третий в моей жизни.

– Что, не урожайный год был?

– Дело не в этом, - бросила на меня горький взгляд баба Киля, - в 1947 году голода могло бы и не быть, если бы власть наша вновь, как и в 1933 году, не грабила нас.

– Конечно, - продолжала баба Киля, после небольшой паузы, - урожай у нас в колхозе в 1946 году был не очень хорошим – работать некому тогда было: мужчин с фронта вернулось очень мало, а те, что и вернулись, в большинстве своем – инвалидами были нетрудоспособными, но если бы планы заготовок, которые спускали нам в колхоз, не были бы такими жестокими, и опять не забирали бы у крестьян последнее, то голода в 1947 году не было

бы.

А работали мы, тогда как волы, – Сталин сказал, что нас после оккупации «перевоспитывать» нужно, вот нас, в основном женщин, и перевоспитывали: не разгибаясь, мы в полях да на фермах, как проклятые, бесплатно работали. Даже коров своих мы на колхозные поля вынуждены были гонять и на них землю пахать,… помню, били мы их тогда, несчастных, жестоко, заставляли их за собой плуг тащить,… на них тогда и пахали мы, и возили все. Да, что там коровы, - баба Киля горько усмехнулась, - когда те, обессилено лишь мотали головами и уже не реагировали на удары плетью, женщины вынуждены были сами в плуг впрягаться, и таскали они его до тех пор, пока сами от измождения не падали. А им за эту работу в лучшем случае руководство колхоза несколько вареных картофелин в день выдавало, чтобы они и на следующий день смогли еще плуг потаскать.

Видел бы ты, внучек, свою мамку,… на нее и на таких же, как она - истощенных от недоедания и измученных непосильным трудом, девчонок, смотреть было больно, они даже домой ночевать не приходили – некогда было: от зори до зори они в колхозе работали. И, возможно в 1946 году урожай зерна был бы и большим, если бы в том году, кто-то наверху не решил вместо пшеницы на наших полях хлопок выращивать…

– Хлопок,… на Украине?!.. – от удивления округлил я глаза.

– Да, это смешно, но смеяться как-то не хочется. Помню, когда весной 1946 года мы в поле пропалывали этот хлопок, нам уже есть было нечего,… мы траву съедобную искали по балкам и жевали ее, как коровы. Но самое страшное началось осенью 1946 года, когда все то зерно, что полагалось нам как оплата за год нашей работы по трудодням, было у нас отобрано государством и вывезено за пределы колхоза. Обидно было еще и другое – отобранное у нас зерно за границу вывозили, а то зерно, что не было вывезено, на железнодорожных станциях в вагонах гнило.

Помню, уже поздней осенью 1947 года, деда Ваню вместе с другими колхозниками отправили на подводах на станцию Зеленый Гай – они должны были загрузиться там зерном, предназначавшимся нам для оплаты по трудодням за прошлый год. Но когда они открыли вагоны, в которых хранилось это зерно, то ужаснулись: битком заваленная в вагонах пшеница была полностью сгнившей и своим видом напоминала грязь, ее потом даже наши свиньи есть отказывались.

Боже,… Боже…

Баба Киля вновь некоторое время горестно раскачивалась из стороны в сторону, затем, обращаясь ко мне, дрожащим голосом вновь заговорила:

– Представляешь, внучек, мы тут, как проклятые, измученные голодом и непосильным трудом, бесплатно работали, чтобы нашему, измученному войной народу, было что покушать, а государство наше, словно не ведая об этом, целый состав зерна сгноило. Разве же так можно?!.. Люди у нас в селе, когда узнали об этом, были просто в шоке! У них просто в голове не укладывалось: как такое вообще может быть возможно.