Глупыши
Шрифт:
— Глупые вы, ребята! — сказал Андрик, с любопытством оглядываясь кругом. — Вы бы меня позвали вам корабль состроить. Ну, это что? — Он сдернул покрывало, натянутое на спинки двух кресел и удивился. Между креслами на игрушечном стульчике сидела его меньшая сестренка, Зюлька, с двумя куклами на коленях и крепко спала.
— Зюлька спит! — закричал Бобка и захохотал.
— А ведь мы забыли про Зюльку! Вот так ловко!
— Она шпит! — протянул Мишка и в то же время медленная улыбка растянулась на его лице. — Она жашнула.
— Это
— Я ее сейчас уложу! — вызвалась Ляля. — Я без няни умею.
Но Зюлька в это время проснулась, потерла глаза и сердито оглянулась.
— Зюлька! Мишка нос разбил, кровь шла, — подскочил к ней с новостями Бобка, — а я всю воду разлил и видишь, какая лужа, и у меня один рукав мокрый, а няня ничего не знает…
Зюлька напряженно слушала, стараясь все понять и оценить, и вдруг улыбнулась и вскочила.
— А сегодня Рождество? — спросила она.
— Да нет, глупая! Еще мама не приехала. Еще целая ночь. Еще няня все чай пьет с монашкой.
— A y меня на шпине платок ношовой, — лениво сообщил Мишка.
— Ну, Андрик, ну, миленький, ну, давай что-нибудь, — просил Сережа, повесившись на руку брата.
— Давайте теперь страшные болтушки выдумывать. Я уже выдумал! — закричал Боб.
— Не хочу твоих болтушек! — нетерпеливо заявил Сережа. — И чего страшного? «Поезд идет, в поле ночь, темно, и вдруг — волк!» Ну, право, Андрик, чего страшного?
— Ну, это что! — сконфуженно согласился Боб. — Я теперь гораздо страшнее выдумал. Вот ты увидишь.
— Шлон! — сказал Мишка и испуганно вытаращил глаза.
— Дурак! Шлон! — передразнил Сережа, а Боб покатился со смеху.
— Ну, и выдумал страшное! Хочешь, я слона поцелую? Хочешь?
— Он укушит, — флегматично протянул Мишка. Андрик отстранил от себя цепкие руки Сережи и молча пошел из детской. Ему опять стало скучно, и от непривычки длительного душевного угнетения ему казалось, что он нездоров, что у него где-то что-то болит.
— Мне совсем наплевать на наказание, — подумал он, — и вовсе я не из-за этого скрыл, а скрыл потому, что… я не знаю почему.
— Андрик, не уходи! — умолял его Сережа. — Ну, давай что-нибудь. Или позови меня с собой. — Он шел за ним до дверей детской, а в дверях остановился и вздохнул.
Андрик пошел в свою комнату, бросился на стул перед письменным столом, откинув в сторону ноги в туфлях, и задумался.
— Сегодня скажу. Непременно! — думал он. — Завтра Рождество, подарки… Вдруг она подумает, что я, чтобы получить подарок, скрыл. Господи! Если бы это скорей прошло как-нибудь. Господи! Если бы мама поняла, что я… Ну, что же я? Ведь, если бы мама захотела понять, она бы уже лучше знала. Она бы все знала, и я бы не был так виноват. Но когда я успею сказать, если она поздно вернется, а я засну?
Он рассеянно открыл перочинный ножик, поскреб им по столу, потом потянулся за клочком бумаги и карандашом и, не меняя позы, начал писать.
«Мамочка,
Он почесал карандашом затылок, поморгал покрасневшими глазами и сердито нахмурился.
«А мой нос ты сама видела, что он был в чернилах, — прибавил он, — и ты мне тогда только сказала потереть лимоном. И ты мне, мамочка, припиши здесь, можно мне завтра с утра надеть новую куртку?»
Он порылся в ящике и сердито выбросил на стол «сведения».
— Подарки — уж кончено. Подарков я сам не возьму ни за что! — с чувством непонятного отчаяния и ненависти решил он. — Ни за что!
— Андрик! Ну, пожалуйста! — запел голосок Сережи за дверью. — Ведь скучно! Андрик! Хоть какую-нибудь процессию…
Андрик вдруг насторожился и повернул лицо к двери.
— Процессию? — переспросил он.
— Ну, да…
Ободренный его тоном, Сережа решился приоткрыть дверь и сунул в щель голову.
— Знаешь, процессию… Или Христа славить. Эте Мишка умеет! Он уже славил.
Сережа уже совсем влез в комнату и с радостной надеждой на лице прижимал к груди сложенные руки и подпрыгивал, как резиновый шар.
— Свечку я знаю — где достать… и звезду… А еще что?
— Да, милый Андрик! Давай рядиться! — вдруг звонко закричал он и повис у брата на шее.
Процессия ходила по всем комнатам и по коридору в кухню. Впереди шел Андрик со щеткой, на которой была прилеплена свеча. За Андриком, точно в экстазе, не спуская с него восторженных глаз, шел Сережа с какой-то чалмой на голове и в мамином матинэ, из-под которого выглядывали тонкие ножки в туфлях и черных чулках. Боб, завернутый в нянин фартук и с абажуром, вместо головного убора, поминутно наступал на, покрывало, которое волочилось шлейфом за Лялей. Мишка и Зюлька плелись сзади всех в украшениях из газетной бумаги, но Мишка так блаженно и мечтательно улыбался, а Зюлька была так горда и важна, что не могло быть сомнения в том значении, которое они придавали и своему шествию и своим костюмам. В кухне было тепло, чисто и еще пахло свежевымытым полом. Свернувшись на табуретке, дремал кот. Старуха кухарка в белой кофте и белом чепце перетирала чашки после долгого чаепития с монашкой и нянькой, которые обе ушли.
— Да батюшки! Да что же это такое? — добродушно заахала она, всплескивая руками, когда шествие молча и торжественно потянулось мимо плиты.
— Да уж хорошо-то как! Да уж как прекрасно!
Горничная вышла на порог своей комнаты и смеялась, а сложенные на животе руки тряслись от смеха.
— Забавляются! — сказала она кухарке. — Мама-то в гостях, и мамзель отпросилась. Одни.
— А уж ты… косолапый! Я тебя! — ласково-строго крикнула она на сына и дала ему подзатыльник. — Спать тебе пора!