Чтение онлайн

Ты понимаешь, одно и то же чувство выражали все эти лица! Как миллионы корейских чучхе, марширующих на очередном юбилее Солнца — миллионы российских заключенных грохочут по этапам, выражая одно и то же чувство.

Я не знаю как называется то, что отпечатано на этих лицах.

Не знаю.

Может быть, и скорее всего, этому существует самое простое объяснение. Может быть это какой-то неизбежный национальный недуг, который неизлечим пока, но который еще можно излечить. Нужно излечить.

Может быть это недуг непрекращающегося

детства. Детство до седых мудей. И преждевременная деменция…

Не знаю.

И там, в Осиновке, еще я понял, что и сам не просто поражен этим недугом, тюремной болезнью бездушия, но являюсь даже провокатором и распространителем того выражения лиц, которое и меня уже начинало сводить с ума.

И чем белее возрастала раздраженная нетерпимость к этим людям, тем более усиливалась ненависть к самому себе.

И все это я говорю тебе сейчас впервые, потому что и себе я говорю это тоже впервые. И если ты думаешь, что я хотя бы минуту размышлял об этом, то ты ошибаешься.

Я просто пережил свои тревоги. Наступило безразличие. И мы смеялись с Аллахом над собой в зоне и над зоной в себе. Мы не пытались делать никаких выводов и ничего не обсуждали кроме того, что конкретно происходит в данное время в данном лагере. И нужно ли Ялте ждать? Или просто отписать ворам на волю, обосновать свою позицию, расколошматить Чужаку жбан… И продолжать заниматься тем же, чем занимался Чужак. Но уже без него и с новым начальником колонии.

Вот вопрос.

Вот это казалось реальностью.

Это, а не путь в нирвану — когда ветер стихает, огонь гаснет, свет и звезды меркнут, а святой умирает.

Хотя иногда мне кажется, что надо мной снисходительно и любяще смеется почти стертая из памяти Наташа.

Вот это!

А не достоевские мудовые рыдания… Покаяние… Целование земли. Воплощение Рогожина в сексуальных фантазиях князя Мышкина.

Нет ничего тайного в этом мире, кроме тайны коммерческих операций!

Пойми, ты лишь по той причине услышал от меня все эти речи, что в данный момент я занимаюсь умиранием. Хотя доктора и врут об улучшении. И занятие умиранием требует, видимо, обратиться к бесконечно долгому и бессмысленному монологу. Так, кажется, легче.

Когда я занимался выживанием, ты знаешь, говорил мало, по существу. И остро заточенные аргументы частенько завершали бестолковую полемику.

Теперь же я в переходной стадии.

Мне снятся церкви с обнаженными шлюхами на иконостасах. Я вижу татуированного камерно божка, ширяющегося героином в пах. Я падаю в дождевую лужу, а вокруг меня шныряют плешивые опоссумы.

Каждый отыщет свой собственный рай. В памяти, взорвавшейся подобно светошумовой гранате — но обязательно отыщет. Больно ударит в глаза, лопнут барабанные перепонки, тонкой струйкой потечет из левого уха липкая кровь, мгновенно запекающаяся на вздувшейся сонной артерии.

Это и станет мгновением просветления.

Контузия.

Ангелы

хохочут.

Омон врывается в камеру.

— Руки в гору! Морды в стену!

И тишина. Абсолютная, ничем не нарушаемая тишина пограничника, горящего над контрольной полосой двух миров — мира суетных забот и мира осеннего, чуть смазанного безумия, мира похожего на теплый пастельный туман Клода Моне.

Я в переходной стадии.

Хотя и самому мне эти откровения кажутся смешными ведь все — пустота. Нынче в моду входит все порочное. «Бля буду ренессанс», где блатная жизнь неприкаянной Руси давно уже стало классикой.

Невеселое это время, друг мой.

Участие в «арестант-шоу» не проходит бесследно даже для наемных актеров. Случайные актеры постоянно идущего спектакля настолько сильно увлекаются образами преступного мира, что растворяются в этом сумеречном кошмаре дотла. Им кажется, что они становятся частью красивого мифа. А на самом деле они становятся несчастными существами, которые не нашли себе никакой судьбы кроме той, чтобы за пять минут отнять у прохожего сумку с консервами и десять лет рассказывать об этом сокамерникам, наращивая фантазии по мере погружения в годы.

Короче, брат, хвала туберкулезу! Закончилась эпоха кровавых скоморохов и я вместе с ней закончился.

Наступает эра регламентированных зрелищ при крайне жестокой конкуренции. Так что наши «понятия» больше не канают. Они тоже становятся частью коммерческих конструкций, где всяким там правдоискателям не позволено толкать свои убыточные речи.

А мне все мерещится один малыш восемнадцати годочков отроду, говоривший, что с пеленочного возраста мечтал авторитетным вором стать. Сразу — «авторитетным».

Слышал я, что в отношении него базар подчеркнули. И теперь он при всех делах, в натуре — жульман козырный!

А недавно мамаша того авторитета агитировала пролетариев в ее партию вступать. В госдуму баллотировалась, чтоб процветание родины усиливать и усиливать…

Жалею, что не задушил ее отпрыска на пересылке. Рука не поднялась на ущербного.

Мамаша ему спец-этап оплатила, чтоб отвезли этого «авторитета» на персональной тачке в тот лагерь, где хозяин — член маминой партии — за ее счет новые дубины для вертухаев приобрел, потому что старые в негодность пришли от частого применения.

Куда-то этот новоиспеченный вор по этому этапу доедет?

Чьими судьбами распорядится?

За какую идею пострадает?

А может все так и должно быть…

Может быть и я, заблудившийся в собственных фантазиях, не попадаю в ритм фантазий коллективных.

И только теперь, оставшись в абсолютном одиночестве, я чувствую себя удовлетворенным. Теперь, за гранью примитивных представлений о добре и зле, я смог рассмотреть то месиво красок и нагромождение звуков, называющееся ничего не значащим словом «жизнь».