Чтение онлайн

Уравнение генерала в общественной бане: все голые, нет ни начальников, ни подчиненных. Нарушены привычные правила игры — никто в голом, обрюзгшем мужике не признает влиятельного генерала. Это один пример.

Другой — Лысый Остров. Вроде бы и зона, но на самом деле зоновские правила там не действуют и авторитетная магия, заключенная в слове «вор», не имеет там абсолютно никакой силы. И более того, в смертельной голодухе все эти громкие слова вызывают лишь агрессивное раздражение. Отторжение. И даже ненависть.

Ракита ошибался именно в этом. Просчитался

в привычке к самому себе. Не успел или не сумел переосмыслить себя, с учетом сложившейся ситуации. Через это и сгинул. А жаль.

Так вот, в той изощренной душегубке смешались с дерьмом самые обыкновенные люди. Люди, которые в иных обстоятельствах спонтанно бы сгнили без особого вреда для окружающей среды. Но они оказались в таком кошмаре, о котором им даже не мерещилось никогда, который они не могли представить ну при самом худшем раскладе.

И вот там, в этой жаровне, проявились именно те личности, качества которых не вписывались прежде ни в одну систему. Качества, которым для проявления нужна была именно эта Лысогорская жуть. И, может быть, благодаря именно этим людям мы еще можем что-то вспоминать сейчас, и попивать винцо, и подбивать «Казбек», говорить вот так спокойно о времени, проведенном в аду. Хотя наше спокойствие уже давно превратилось в обыкновенное равнодушие.

Наливай, братуха, наливай! Как говорил Андрюха Ялта: «Пьян я или трезв, сволочь не перестанет быть сволочью!» — Это он по поводу того, когда ему за этот беспредел предъявить пытались. Мол был пьян, разбил фуфлыжнику рожу…

Ништяк нам здесь… да? Бухалово, косяки… Будто бы смерть — день освобождения, и я впервые до этой даты дни подсчитываю. Я же не освобождался никогда…

А помнишь, как ты на Остров приехал! Наверное подумал, что в Чернобыль попал — он как раз той весной рванул. Ну да, я представляю… Ад. Только к тому времени мы уже в Божьи двери арматурами стучаться начали.

Тихо подыхать мало кто желал. Конечно, никакого согласия между нами не существовало. Хохлы паечки догрызали, Семга с двумя азерами из последних сил подкопом занялись. Тувинцы задумали вахту штурмом взять. А бульбаши собрались остатками сухарей перелетных птиц заманивать, излавливать и плодить.

И ты знаешь, все эти начинания завершились в общем весьма положительно: количество едоков уменьшилось! Хохляцкие паечки закончились, и один из них повесился, а другой вены себе порезал. Тофик с земляком своим метров пять прорыли, нашли под землей какую-то живую дрянь, сожрали ее и отравились насмерть. Тувинцы выкорчевали рельсу из-под кранбалки и приготовились ворота таранить. Только пулеметчик их остановил. И четыре трупа они с собой в барак уволокли.

А потом…

Потом начали хохлы пропадать.

Секи момент, братишка. Суть выживания элементарна до дикости — в конечном счете, каждый за себя. Закон природы погосподину Дарвину. И объединения служат лишь для того, чтобы выжить вместе до той поры, пока на всех хватает пищи. Когда еда кончается — каждый за себя. Так не то что Лысый Остров… Так Союз нерушимый загнулся.

В прежние времена хищники камуфлировались,

лозунги о единстве сочиняли, чтобы поголовье регулировать. Но стоило только прилавкам опустеть и звери вырвались грызть все и всех подряд. Атеперь и вовсе вся суть обнажилась. Наверное, время пришло.

С молодежью очень любопытно разговаривать. Особенно со столичными — с питерскими, с московскими. По их взглядам на день сегодняшний можно достаточно ясно представить, что в скором времени страну ожидает.

Эти столичные ребятки с младенчества своего капиталистического четко усвоили, что эпоха равномерного распределения закончилась крахом, сгинула в голодной пучине. И началась эра извлечения личной выгоды. И если эти юноши поддерживают какие-либо взгляды и вкопались на каких-либо позициях, то за этим стоит только одно — их собственное благополучие. Никаких других ценностей они не признают. Только телесное благополучие. Только.

О-о, братуха! Эти хитрые мальчики просочились всюду и никакие перевороты, никакие катаклизмы не способны прервать их наслаждения. И даже в зоне они ищут только радости, только удовлетворения… Среди блатных — они всегда рядом, среди козлов они тоже свои. Мусора их любят, опера лелеют, а сами они, поплевывая на все в ожидании звонка, говорят: «За что страдать? За то, что Коля Кривой-Косой-Хромой у лагерного руля желает встать? А чем он от Васи Глухого-Немого-Слепого отличается?»

Отъезжаем от яхонтовых столиц на полторы тысячи километров восточнее. Все сурово. Все конкретно. Черный ход по лагерям. Мусора прикормленные, зеки толстые, ленивые, все в наколках, чифир колбасой заедают, чтоб не подташнивало, и перед сном мечтают о побеге. Братва с воли греет, как мартовская печь. Потому греет, что топливо есть.

Бригадный подряд.

Одиночки давно уже никакой погоды неделают. Одиночки включены в действительность лишь в качестве образцовых символов.

Их внимательно выслушивают, уважительно прощаются, обещают претворять наставления в жизнь… и поступают по своему. А им, терпигорцам, грев на крытую и почет согласно масти.

Стереотипы, брат, великая сила! Главное, портрет в нужном углу пристроить. И крути себе барабан лотерейный, крути… В человеческих головах символы очень прочно пристроены. И понимающий это, тот, кто научился на стереотипические клавиши жать, легко освоится в любом оркестре. На любом застолье споется. И даже с каннибалами общий язык найдет.

Вот и зеркальные мальчики, у которых перегородка между колониальными и подчиненными полушариями мозга на дискотеках разрушена, мгновенно осваиваются в любой среде. Мимикрируют. А столичные зарплаты их близких родственников позволяют этим скучающим преступникам жить в удаленных лагерях без излишнего напряжения. Но, отвечаю, что ни один из них, будучи в уме и при памяти, не шевельнет ни одной конечностью, если не будет уверен, что шевеление это наполнит его туловище чем-то приятным, питательным и успокаивающим. И, пожалуй, только за грядущие коврижки они готовы расчетливо пострадать.