Глоток Солнца
Шрифт:
Но сейчас, сидя за праздничным столом, я был далеко от этих людей; я был в пустом космосе, один среди миллионоглазых звезд, и еще дальше — на холодной пустынной планете под холодным красным солнцем. Я стоял на горе, где не было ни куста, ни травы, ни крохотного ручья, ни зверя, ни птицы, ни даже маленького трудолюбивого муравья, — лишь хаос сверкавшего камня окружал меня. Искры, лучи, водопады ярких огней рождались каждое мгновение и заполняли все пространство. И в этом изменчивом мире рядом со мной возникла странная фигура примата. Я не мог рассмотреть его из-за яркого блеска, но ясно видел мастерски
— Очень жарко за Байкалом?
Внучка капа белоголовая Лена вызывала меня с далекой планеты приматов. Я сказал:
— Кажется, двадцать пять на станции.
— Вот безобразие! А мы тут мерзнем.
— А мне мороз нравится: легко дышится.
— Ну конечно, вы ведь оттуда, из лаборатории Гарги.
Я ничуть не обиделся, а она покраснела и торопливо сказала:
— Извините. Я никак не пойму, зачем для бессмертия нужен мороз. Лично мне он надоел за зиму.
— Холод, наверно, нужен облаку — оно привыкло к нему на своей планете, — сказал я. — А бессмертие — никому.
Лена рассмеялась:
— Точно, никому! Ты молодец.
«…Приматы любили холод своей красной звезды, — стал думать я дальше, возвращаясь на далекую планету, — и под ее лучами смотрели свои космические драмы. На сценах их театров в битвах с безобразными чудовищами, с клейкой, смертельно обжигающей массой, с щупальцами бегущих деревьев побеждал сверкающий герой и его верный механический робот. Герой возвращался из космоса на родную планету, и ученые, усадив его на почетное место, спрашивали друг друга: «На сцене мы или на галерке бесконечного мира Вселенной?..»
— Любопытно, как можно заморозить весь Байкал? Ты не знаешь?
Я ответил Лене, что не знаю.
— Ну ветер, ну облака, ну течения — это мы умеем, — говорила Лена. — Я ведь синоптик. А как заморозить — ума не приложу.
Ах, вот что — синоптик. Вот почему ты сердишься, даже слезы на глазах блеснули, когда сказала: «Вот безобразие». Я согласен с тобой: это облако-разбойник. Ну да ничего, оно получит по заслугам, и мы разморозим с тобой море за одну секунду!
— В свое время узнаем, — сказал я, — как это делается.
— Слушай! — Лена дышала мне в ухо. — Слушай, я тебе откроюсь: я не люблю твоего дядю. Иногда просто ненавижу.
— Он этого заслуживает, — признался я.
— Ты знаешь, у нас ничего не работает — ни телефон, ни радио, ни видеофоны. Сидим как в осаде из-за этого облака. Какая-то дикость.
«На сцене мы или на галерке?..» Приматы цитировали своих поэтов, чтобы потом уничтожить их. Однажды, когда наступила ночь, они объявили новую эру слияния живого и неживого. Армия роботов была готова уничтожить поэтов и философов, ученых и актеров, школьников и их учителей, чтоб создать единый тип логически мыслящего, кристально целого примата. Поэты бежали и были убиты все, кроме группы подопытных. А новый примат так возгордился своей властью и разумом, что поклялся достичь дна Вселенной…»
— А ты видел первого бессмертного? — спросила Лена.
— Нет,
— По-моему, тоже. А Гарга? Он ведь большой ученый?
— Наверно, — сказал я.
— И все-таки Килоу бессмертный. Что это такое — бессмертный?
— Не знаю, — сознался я. — Наверно, какая-то ерунда.
«…Они считали себя бессмертными, и их цель была ясна, как формула: завоевание новых миров. В списке среди тысяч обычных звезд в одном из участков неба значилась под своим номером и желтоватая звезда — наше Солнце. Приматы послали сюда новейшую модель космического разведчика облако…»
А Лена опять плясала, и улыбалась, и махала мне рукой, и я подумал, что все уже напелись и наплясались, вдоволь, даже кап неуклюже приседал в мохнатых унтах и, не выпуская трубки из зубов, вскрикивал «эхма!», а я все сижу на месте с отсутствующим видом. И когда пляска кончилась, я взял у одного парня гитару и спел «Прощальную гравилетчиков». Рыбаки внимательно слушали эту грустную песню. Мне пришлось петь еще раз, а они подпевали: «А если, а если, а если придется в туманность лететь…» А потом начались старинные, протяжные песни. Голос мой тихонько вплетался в общий хор, и хотя слова я знал не все, но мелодию чувствовал — я как бы вспоминал что-то знакомое и забытое.
Лена спросила про мою песню:
— Сам придумал?
— Нет, не сам. Это Каричка.
— Она твой друг?
— Да. И еще ее брат Рыж.
— Рыж? Смешное имя. А кто он?
— Он доктор техники.
— А… Я думала, он как мой брат Мишутка.
— Да, он такой же. Просто я его зову доктором.
И в эту минуту мне захотелось стать маленьким!
Я вспоминал, о чем мечтал больше всего в детстве. Летать, раскинув руки, быть невидимкой, ехать на тигре по городу, никогда не умереть, иметь всесильного робота друга, похожего на меня, улететь с папой и мамой на Марс, быть большим. Быть большим… Вот я уже большой и снова хочу стать маленьким. Но мне нельзя: над моей головой висит ледяной шар.
— Когда ты пришел, многие думали, что ты сухарь. Ну, как и другие в этой лаборатории — они как будто марсиане: смотрят на тебя и ничего не понимают. А я, как увидела тебя, сразу сказала: нет, он настоящий парень.
— Спасибо, — отвечаю я Лене.
Лучше бы я был, как они. Я не сидел бы тогда с Леной, но, наверное, мог освободить Сингаевского.
Я не заметил, как опять задумался.
— Скажи, — спросила Лена, — почему никто не договорился с облаком, а Гарга договорился?
— В этом весь секрет… — сказал я многозначительно.
19
С того дня я называл дядю абстрактным символом Л. Впрочем, не совсем уж абстрактным. Когда-то очень давно я думал, что математика — чистая сухотка. Потом открыл, что в уравнениях скрывается острейшая борьба идей. Теперь вижу, что формула — это человеческий характер: все зависит от того, чья рука пишет формулу. Никогда не забуду, как дядя, размышляя о продлении цивилизации — об увеличении времени Л, указал место облака в этой формуле. Какой-то бес так и подмывал меня спросить: «А где здесь вы?» Я колебался, представив, что Аксель испепелил бы меня взглядом за такой дерзкий вопрос. Но все же спросил. Гарга ткнул пальцем в лист: «Вот».