Чтение онлайн

Я тут же отворила дверь и вошла, по пути перехватив настороженный взгляд Габи, — мы обе поняли, что сейчас эта идиотка предложит ему заплатить за зал!

«Я даже боюсь назвать эту цифру вслух, — к нашему счастью, отмахнулся Юджин. — Я рассказываю вам все это, чтобы объяснить, что завтра я разбираю выставку и уезжаю в Нью-Йорк».

Инес прямо позеленела от огорчения:

«Но почему нужно уезжать? Разберите выставку и оставайтесь».

«Вы не знаете этих бюрократов от искусства! Без выставки они меня и лишний день держать здесь не будут! Да и что мне здесь делать без выставки?».

По лицу Инес было ясно видно, что именно ему здесь делать — ухаживать

за ней и сопровождать на концерты, но она не могла произнести это вслух по крайней мере при нас с Габи. Поэтому она ничего больше не сказала, а только уставилась на него своими непомерными глазищами. Когда ее глаза становятся такими огромными, я прямо чувствую, как они наполняются слезами изнутри и потому так блестят.

Кажется, Юджин это тоже почувствовал и испугался. Он поднялся с дивана и начал бочком двигаться к выходу, объясняя по пути, что хочет весь последний день провести в своем выставочном зале — а вдруг судьба-индейка на прощание подбросит ему покупателя?

Хотя Инес оставалась сидеть в белом кресле в той же грациозной позе, в какой я ее застала, — нога за ногу, длинные пальцы охватывают ручки кресла, — мне было видно, как тень ее вскочила и помчалась за Юджином, простирая руки ему вслед. Мне бы даже стало ее жалко, если бы я так хорошо не помнила, как она этими самыми руками пыталась снять с меня скальп.

После обеда Инес объявила, что ей нездоровится и потому она вынуждена отменить репетицию и прилечь, а Габи воспользовалась этим, чтобы слинять — ясно к кому. А бедную, никому не нужную Светку предоставили самой себе. Грех было не воспользоваться такой бесконтрольной свободой, и я решила сходить проведать Юджина. Должна же я была узнать, чем закончилась его драма с мафией нищих!

Найти дорогу к его выставочному залу было нелегко — мы ходили туда поздно вечером, когда по всей Чотокве горели бесчисленные огни, а днем все выглядело совершенно иначе. Спросить о чем-нибудь по-английски я не могла, да и неясно было, о чем именно спрашивать, ведь я даже фамилии Юджина не знала. Поэтому я просто бродила по аллеям, приглядываясь к домам и заходя во все открытые двери.

Не знаю, сколько времени прошло, наверное много, потому что солнце уже сильно скатилось вниз, когда я набрела на красивый стеклянный павильон, сплошь уставленный уродливыми сооружениями из металла, камня и пенопласта. Все они были огромные и несуразные — особенно меня поразило одно, похожее на батарею для отопления, поставленную на женские ноги в высоких шнурованных сапогах на шпильках. Над входом в павильон большими буквами было написано «Sculptures», так что даже я смогла перевести это на русский, чтобы получилось слово «скульптуры». Только тогда я догадалась, что эти уроды — скульптуры, сделанные скульпторами.

Я бы еще часок погуляла среди скульптур, но вдруг за прозрачной стеклянной стеной я увидела свою мать, сбегающую вниз по ступенькам соседнего павильона. Я бы ее ни за что не узнала, так неожиданно она была одета. Я просто обратила внимание на длинные женские ноги, обутые в высокие шнурованные сапоги на шпильках, точь-в-точь такие, как у поразившей меня скульптуры. Ноги быстро бежали вниз по ступенькам, а над ногами, возвышалась не отопительная батарея, а одетое в белые шорты и черную майку без бретелек тело моей матери, завершенное ее же головой. Хоть я никак не ожидала, что она может выйти на улицу в таком прикиде, даю голову на отсечение, — это была она.

Лицо у нее было такое же странное, как и наряд: такое лицо я видела как-то у девочки-лунатички в летнем лагере, когда она взобралась ночью на крышу и пошла по краю, взмахивая

руками, как крыльями, будто собиралась взлететь. Инес глянула сквозь стекло прямо на меня, но не узнала — рассеянный взгляд ее скользнул по мне, не останавливаясь, и унесся куда-то высоко в небо.

Я испугалась, как бы с ней чего не случилось, и чуть было не побежала к ней, чтобы взять за руку и довести до дома. Но вовремя сообразила, что в павильоне, из которого она так стремительно выскочила, как раз и выставлена коллекция Юджина. А если так, мне незачем соваться и открывать ей, что я ее там засекла — она ведь специально притворилась больной, чтобы скрыть это от нас с Габи.

Но зато теперь мне необходимо было узнать, зачем она таскалась к Юджину в таком наряде и что из этого вышло. Я дождалась, пока она исчезла из виду, — сперва я следила за ней сквозь стекло, а потом вышла на крыльцо и долго смотрела ей вслед, пока не убедилась, что она не собирается возвращаться. Тогда я не спеша поднялась по ступенькам, с которых она только что скатилась чуть ли не кубарем, и вошла в выставочный зал. Там все было как в прошлый раз — иконы висели вдоль стен, красивые и ничуть не похожие на подделки, посетителей было немного и все они почему-то разговаривали шепотом.

Сначала я не заметила Юджина и подумала, что его в зале нет, хоть он и объявил нам о своем намерении провести тут весь день. Но послонявшись от иконы к иконе, я услышала где-то совсем близко приглушенные мужские голоса. Я заглянула за зеленую бархатную портьеру, из-за которой эти голоса доносились, и обнаружила там вовсе не окно, а круглый фонарь с двумя креслами и круглым же столиком. В одном кресле спиной ко мне сидел Юджин, в другом — пожилой господин в круглой техасской шляпе, какие носят актеры в фильмах про ковбоев. Я очень удивилась, я думала, такие шляпы никто не носит в жизни, только в кино. Кроме шляпы у господина были густые усы и бежевый костюм с жилеткой, какие носят только в кино.

Юджин был так увлечен беседой с этим киногероем, что не услышал, как я тихо-тихо подкралась сзади и ладонями закрыла ему глаза. В первый момент он вздрогнул, съежился и затих, будто ожидал, что сейчас его стукнут по голове. А потом узнал меня и обрадовался:

«Светка, — сказал он и потерся щекой о мою щеку, — ты разве не видишь, что я занят? Уходи, не мешай, это очень важный разговор. Я приду к ужину и все расскажу!».

И быстро объяснил что-то господину в шляпе, тот кивнул и засмеялся, отчего его усы встали дыбом над верхней губой. Я не уверена, но я, кажется, расслышала в речи Юджина слово ДОТТА, а даже в моем скудном английском оно означает дочка. Выходит, Юджин назвал меня дочкой — интересно, что он имел в виду?

Ладно, дочка, так дочка. Я притворилась хорошей девочкой, чмокнула папочку в щечку и выскочила из павильона совершенно счастливая. Ведь пока мы с ним играли в папки-дочери, я узнала главное — зачем к нему таскалась Инес в высоких шнурованных сапогах на шпильках. Перевесившись через его отеческое плечо, я разглядела на круглом столике перед ним нераспечатанный голубой конверт с вензелем моих вечных подруг.

Мне ли было не узнать этот вензель? Целую неделю перед отъездом Инес и Габи чертили и перечеркивали придуманный и перепридуманный ими замысловатый узор, включающий их инициалы на фоне арфы. А потом заказали целую коробку голубых конвертов с этим вензелем, а к ним другую коробку с визитными карточками. Значит, Инес приволокла ему письмо, которое она написала тайком от нас с Габи. Иначе для чего бы ей было ломать перед нами комедию, закатывать глаза и притворяться больной?