Чтение онлайн

От обиды я чуть не расплакалась, но отвлеклась — прямо на асфальте перед воротами сидел обтрепанный старый нищий в засаленном картузе и просил милостыню. Он делал это как-то необычно — каждому прохожему он смотрел прямо в глаза и произносил одну и ту же фразу. По-английски, конечно. Так что смысла этой фразы я не поняла, но на прохожих она действовала, как пощечина, — каждый вздрагивал, торопливо лез за кошельком и бросал в шапку нищего очень приличные деньги.

Ни слова из фразы нищего я не поняла, но выучила ее наизусть. Она звучала вроде припева: «Акноледж ми, айм эхьюмэн

биин».

Я подумала, что это нищий гипнотизер, — его глаза, очень светлые и прозрачные на загорелом лице, просто сверлили прохожих, так что никто не прошел мимо, не кинув ему монетку, а иногда даже и бумажку. Мои стервозные подруги все не шли и не шли, так что я со скуки стала за ним наблюдать. И донаблюдалась!

Когда поток пассажиров очередного автобуса протек мимо, оставив в его шапке кучу денег, наступил перерыв. Новый автобус пока не прибыл, и мой нищий тоже заскучал, как и я. Он закрыл глаза и загнусавил на чистейшем русском языке:

«Толстые идут, несут копейки, Тонкие идут, несут копейки, Белые идут, несут копейки, Черные идут, несут копейки…»

Я не стала слушать, кто еще несет копейки, я подскочила к нему и закричала:

«Так вы говорите по-русски?»

Он поперхнулся от неожиданности и уставился на меня, как на привидение, — мне даже на минуту показалось, что он вовсе не такой старый, каким представляется.

«Откуда ты, прелестное дитя?» — спросил он. «Как и все, из автобуса», — ответила я чистую правду.

«С кем ты приехала?».

Мне уже надоело говорить правду и я принялась сочинять:

«Ни с кем! Одна-одинешенька! Разве вы не видите?»

Он покрутил головой, не увидел вокруг ни души, кроме билетера в шутовском костюме, и почти поверил:

«И что же ты тут делаешь одна-одинешенька?» Выхода не было, нужно было врать дальше:

«Я приглашена принять участие в конкурсе на лучшее исполнение русского романса!».

Здесь он все-таки усомнился:

«Так-таки принять участие в конкурсе? Одна-одинешенька?»

Я почувствовала, что завралась, и внесла маленькую поправку:

«Нет, не одна, а в сопровождении арфы».

Он почувствовал подвох и пошел в атаку: «Значит, ты умеешь петь?».

Я уже смекнула, что будет дальше, но деваться было некуда:

«Ясно, умею! Иначе зачем бы меня пригласили?»

«Раз так, давай споем! Меня, правда, на конкурс не приглашали, но кое-чему учили в детстве».

Хоть детство его закончилось давным-давно, он был в себе уверен. Не дожидаясь моего согласия, он запел вполне сносным баритоном: «Уймитесь, волнения страсти!»…

Надо же, выбрал самый ненавистный мне романс, который верные подруги без передышки мусолили последнюю неделю. Но недаром я провела всю жизнь под руководством Инес! Я набрала в легкие воздух и подхватила вторым голосом: «Усни, безнадежное сердце!»

Глаза нищего впились в меня — они были совсем синие! — и, не сбавляя ходу, мы согласно допели куплет до конца:

«Я плачу, я стражду, душа истомилась

в разлуке! Я плачу, я стражду, не выплакать горя в слезах!». Нищий хитро прищурился, морщинки вокруг его глаз собрались в гармошку:

«Поешь ты неплохо, но, боюсь, без меня ты первого места не займешь, даже в сопровождении арфы».

Тут подкатил новый автобус, а за ним еще один, и мой нищий, потерявши всякий интерес ко мне, завел свое «эхьюмэн биин», про смысл которого я так и не успела его спросить. Пока новые толпы с билетами втекали в калитку, из ворот выкатился маленький красный трактор с четырьмя пассажирскими сиденьями, прогрохотал куда-то вправо и скрылся за деревьями.

Через пару минут он опять выехал на площадку у ворот, украшенный моими потерянными мучительницами и их огромной арфой в бархатном чехле. Хоть арфе достались целых два сиденья из четырех, на тракторе и для меня нашлось местечко — меня втиснули на откидной стульчик на подножке и пристегнули к нему ремнем, чтобы не упала.

Мне очень хотелось упасть, чтобы кто-нибудь обратил на меня внимание, но мне это не удалось, хотя я всю дорогу пыталась расстегнуть ремень. Наверно, у меня это не получилось, потому что я никак не могла сосредоточиться на пряжке, спрятанной у меня подмышкой — мне все время приходилось вертеть головой, чтобы рассмотреть зеленеющие вокруг райские кущи. Среди этих кущев, нет — кущей, выстроились сказочные дворцы разных размеров — белые, голубые и розовые. В туннеле между деревьями тускло светилась большая водная поверхность. Когда мы подъехали ближе, стало ясно, что это длинное серое озеро, дальний берег которого еле-еле выступал из тумана.

Доехав до озера, наш тракторишка затарахтел по булыжникам кривой дорожки, вьющейся у самого края воды, и остановился возле желтого дворца с белыми колоннами. Тракторист спрыгнул на землю, взвалил на плечо нашу заветную арфу и пошел к дверям. Инес и Габи побежали за ним, как всегда, позабыв отстегнуть меня от подножки. Я решила сама не отстегиваться, а ждать, чем это кончится.

Ждать мне пришлось долго. У меня уже вся попка вспотела и приклеилась к откидному стульчику, а никто и не думал идти меня выручать. Так что в конце концов я попыталась отстегнуться сама, но это оказалось не так-то просто — пряжку заклинило у меня подмышкой и она ни за что не хотела расстегиваться. Делать было нечего, и я приготовилась умереть на этой подножке от голода и жажды, тем более, что писать хотелось безумно, но на это было наплевать — даже если бы я умерла, уписавшись, это покрыло бы позором Инес, а не меня. А я про этот позор даже бы не узнала.

Но, к счастью, ни умереть, ни уписаться я не успела, потому что, наконец, появился тракторист и меня отстегнул. Он хотел что-то мне сказать, но я, как безумная, помчалась в ту дверь, в которую они вошли со своей арфой, — все-таки уписаться, а потом не умереть было бы стыдно. Как только я вбежала в уставленный пальмами просторный вестибюль, я тут же сообразила, что понятия не имею, где искать мою неверную мать. Но тут в глаза мне бросилась белая дверь с надписью «TOILETS» — даже моего английского хватило, чтобы понять, что это уборная.