Герой
Шрифт:
С пронзительным криком она бросилась на врага, замахнулась...
Воин в маске хлестнул мечом — и госпожа межицкая упала.
— Перун! — бешено закричал Дужка и тоже ударил.
Его противник мог бы парировать, но почему-то замешкался, и клинок Дужки, проткнув кольчугу снизу вверх, на три пяди вошел в правое подреберье врага.
Дужка, хакнув, довернул и мощным рывком выдернул меч.
— Ты... варяг! — со свистом выдохнул побежденный и осел на пол.
Дужка поспешно захлопнул дверь, накинул крюк, подпер дверь тяжелым ларем, бросился к Людомиле... И понял, что с госпожой межицкой кончено. Мертва.
Раненный Дужкой хрипел и булькал пропоротыми легкими. Кровь лилась
Не мешкая, он нырнул в подпол.
Через минуту после того, как за ним захлопнулся люк, дверь была выломана, и на кухню ворвались люди в масках.
Потом привели еще одного, невысокого, худого, тоже в маске, но без брони, в грубой застиранной рясе. Ему показали тело Людомилы.
— Это она? — спросили его.
— Она, — подтвердил тощий. И тут же воскликнул возмущенно: — Но она же мертвая. Вы обещали ее мне!
— Обещали — выполним, — сказал один из воинов. — А раз душа ее уже отлетела, то... догоняй! — и вонзил меч в грудь тощего.
— Как думаешь, догонит? — спросил он у своего соратника, наступая на труп, чтобы выдернуть меч.
— Вряд ли, — ответил тот. — Им — в разные стороны. Заканчивай быстрее — и уходим.
— Я бы пошарил в здешних закромах, — возразил первый.
— Нет! К чему тебе эти крохи? На свою долю ты купишь две такие усадьбы.
— Эту долю еще надо получить, — проворчал первый.
Спустя час захватчики покинули усадьбу.
После них осталось полсотни трупов обитателей усадьбы и один чужой. Выжившие жители Межича без труда признали в покойнике «праведного» Аззанаила.
— Вот так оно и было, — закончил печальную повесть конюх. — Всех побили. Госпожу — тож. Но не надругались, нет. Она — как воин билась. Саблей. Ну ее и зарубили. Во всей усадьбе только я один и остался. Должно, за мертвого приняли. На меня кто-то сверху упал да кровью своей залил. А потом наши меня из-под него вытащили.
— Значит, богумилы, — бесцветным голосом произнес Духарев. Рука его бездумно гладила белый, нагретый солнцем мрамор.
— Выходит так, — сокрушенно вздохнул булгарин.
Духарев посмотрел на плиту. На ней было вырезано христианское имя его любимой. Елена.
«Елена Межицкая, покойся с миром».
И дата.
«Я отомщу...» — подумал Сергей. Но мысль была вялая. Ненависти не было. Была пустота.
Можно вырезать всех богумилов в этой стране, да что толку? Разве Людомилу этим оживишь...
Через час дружина Духарева отправилась в обратный путь. В Преславу. И земля булгарская больше не казалась Сергею родной. Черная земля, серое небо...
Жить не хотелось. Но — надо. Он — воевода. У него — дружина, сыновья в Киеве, князь... А Людомилы нет.
Сергей до боли стиснул кулаки. Если бы знать...
Но Духарев не знал. Ни тогда, ни сейчас. Ему еще предстояло узнать.
Но
Глава седьмая
Бунт племянника убитого кесаря Никифора пришелся как нельзя кстати. Воспользовавшись стесненным положением нового византийского василевса, Святослав выжал из него все. Признание своих прав на придунайские территории Булгарии. Признание того, что Булгария отныне — данница Киева. За это Святослав «простил» Византии деньги, обещанные Никифором за «помощь» в усмирении Булгарии.
Однако Константинополю пришлось выложить немалые денежки за выкуп пленников и за то, чтобы войска союзников покинули Фракию и Македонию. Словом, империю ободрали, как липку. И главным в этом процессе был Калокир. Сам он на переговорах не присутствовал, но представители русской стороны действовали в точном соответствии с его указаниями.
Мир был заключен. Войско Святослава покинуло пределы империи. Часть — сушей, часть — морем. Невозбранность перемещения по морским путям тоже была одним из пунктов договора. Очень важным пунктом, учитывая абсолютное превосходство имперских огненосных триер над русскими лодьями.
Часть кораблей под водительством Свенельда и Икмора направилась прямиком в Киев. Воеводам было велено вербовать пополнение. Да побольше. В заключенном с империей договоре между русами и ромеями был провозглашен мир. Но продолжительность его не оговаривалась. Поэтому следующей веской Святослав намеревался снова посетить «гостеприимные» ромейские земли. Ему понравилось.
Зимовал Духарев в Хузарии. Оставаться в Преславе ему не хотелось, а своего имения в Булгарии, достаточного, чтобы прокормить две тысячи дружинников, у Сергея не было. Ни Святослав, ни Борис ничего не пожаловали воеводе, Духарев мог бы взять сам, что приглянется, как это сделали другие: Гуннар, Щенкель... Не стал. Дружину Сергей и так прокормит. Пока у него это получалось неплохо: даже его отроки ходили, как бояре: в шелках и бархате, ездили на лучших конях, носили двойные брони, золотые гривны на обветренных шеях, а на своего батьку чуть ли не молились. В общем, Духарев покинул Булгарию через неделю после посещения Межича.
Ушел морем, на шестидесяти кораблях, оставив почти всех лошадей в Булгарии под присмотром полусотни дружинников.
Из Евксинского Понта, будущего Черного моря, в Сурожское-Азовское, потом — вверх по Дону до Саркела. Там Духарева встретил Машег. В Итиль ехали сушей, взяв коней из хузарских табунов.
Дела в Хузарии были неважные. Врагов у хаканата имелось в избытке, а поддержки от Святослава не было. Машег даже решил, что дружина Духарева и есть эта самая поддержка. Сергей не стал его разуверять. Мысль о бесцельном времяпрепровождении пугала, а война позволяла выкинуть из головы мысли о том, что уже не вернешь. Гридни его тоже порядком «застоялись» во время плавания. Словом, зимнего отдыха не получилось. Хотели для начала пощипать печенегов, но те, узнав о том, что в Хузарию прибыли русы (степная молва увеличила численность духаревской дружины раз в десять), сочли за лучшее откочевать подальше. Тогда, вместе с хузарами, сходили сначала на черных булгар, потом — на торков. Тем временем в Итиль доставили русские лодьи. В ноябре Духарев с дружиной и с пятью тысячами добровольцев-хузар объявился под стенами Шемахи, захватил ее, разграбил и ушел раньше, чем появилась шахская армия. Добычи в этом походе взяли больше, чем во Фракии.