Шрифт:
Кристофер Марло
Геро и Леандр
Перевод Ю. Корнеева
СЕСТИАДА ПЕРВАЯ
На берегах, Нептуном разделенных,
Где жизнь вернейшего из всех влюбленных
Неукротимый Геллеспонт унес,
Стояли древле Сест и Абидос.
Блистала в Сесте Геро красотою,
Та Геро, чьей косою золотою
Однажды так пленился Аполлон,
Что был готов с ней разделить свой трон.
Подбитый синим шелком в ярких звездах,
Ее
А вышивка зеленых рукавов
Глазам являла лес, где меж дубов
Прельстить Венера силится напрасно
Адониса, уснувшего бесстрастно.
Ее хитон был выкрашен в крови
Тех, кто на смерть пошел из-за любви.
Лоб Геро ветви мирты обвивали,
С него до пят покровы ниспадали,
И дивные цветы на ткани их
Не отличали от цветов живых
Ни люди, уловив благоуханье
Ее, как утро, свежего дыханья,
Ни пчелы, чей до меда жадный рой
Слетался дерзко к ней на грудь порой.
Простая цепь из горного кристалла
На шее Геро, как алмаз, блистала.
Перчатки деве были не нужны,
Затем что даже солнце с вышины
Ее прелестных рук касалось нежно,
Чтоб не обжечь их кожи белоснежной.
На башмачках красавицы сверкал
Застежек пламенеющий коралл,
Где восседали птицы золотые,
До клюва сладкой влагой налитые,
И стоило со стула Геро встать,
Как хор их принимался щебетать.
Хоть лгут, что Купидон по ней томился
И зренья, увидав ее, лишился,
Но верно то, что различить не мог
Ее и мать свою малютка бог,
И часто головою утомленной
Ребячливо склонялся к ней на лоно,
И засыпал, впадая в забытье,
Под ровное дыхание ее.
Так хороша была собою Геро,
Служительница юная Венеры,
Что вся природа плакала о ней,
Когда она ушла в страну теней,
И мир, утратив лучший перл творенья,
Мрачнее вдвое стал от огорченья.
Взрастил Леандра город Абидос.
Там ни о ком не лили столько слез,
С тех пор как он погиб в проливе пенном
И был воспет Мусеем несравненным.
Так пышно кудри юноши вились,
Что их, будь колхом он и остригись,
А не руна, как солнце, золотого
Искали б греки у Ээта злого.
К нему в объятья, если бы смогла,
С небесной сферы Цинтия б сошла.
Как жезл Цирцеи, был он станом строен
И кравчим громовержца стать достоин.
Нежна, как мясо козочки лесной,
Превосходила шея белизной
Плечо Пелопа, но еще нежнее
Казалась
А формы членов и спины его
Могло измыслить только божество,
Но так как воспевать любовь земную
(А петь богов и вовсе не дерзну я)
Боится муза робкая моя,
Не опишу очей Леандра я.
Багрянцем уст навряд ли бы сравнился
С ним тот, кто тенью собственной пленился
И, чтоб ее изведать поцелуй,
Нырнув в поток, погиб в объятьях струй.
Увидь Леандра Ипполит бесстрастный,
И тот влюбился б в лик его прекрасный.
Смягчался, на него бросая взор,
Жестокосердый житель диких гор.
Фракийский воин, варвар, к зверству склонный,
Склонялся пред Леандром, умиленный.
Казался девой он мужам иным:
В нем было все, что страсть внушает им,
Ланит румянец, красноречье взгляда,
Густых бровей победная аркада.
А тот, кто знал, что был мужчиной он,
Твердил: "Леандр, ты для любви рожден.
Что ж не полюбишь ты, любимый всеми?
Нельзя же лишь себе служить все время".
Весною у сестийцев праздник был
В честь дня, когда в Венере страстный пыл
Адонис пробудил румянощекий;
И путники стекались в Сест высокий,
Чтоб встретить тех, кто дорог их сердцам;
А те, кто не любил, влюблялись там,
Затем что, где б они ни проходили,
Им всюду сонмы звезд живых светили,
Как если б рухнул, запылав, с высот
На горестную землю небосвод,
Воспламенен квадригой Аполлона,
Попавшей снова в руки Фаэтона.
Но, превзойдя всех дев красой своей,
Лишь Геро привлекала взор гостей,
Сильней, чем нимфа юная речная,
Гармониею форм его пленяя.
Властней, чем правит влажный лунный луч,
Когда Диану с Латма в толщу туч
Взнесут драконы и на колеснице
Она по мрачным небесам помчится,
Приливом и отливом на морях,
Царила Геро у мужей в сердцах,
Быстрее нимф, охотой распаленных,
Иль грешным Иксионом порожденных
Существ косматых в час, когда с горы
Они бегут, зверея от жары,
Народ навстречу Геро устремлялся,
И каждый, на нее взглянув, влюблялся.
Как в воинах, когда их враг теснит,
Смертельный ужас вызывает вид
Соратников, бегущих или павших,
Так в трепет всех, вокруг нее стоявших,
Ввергали взоры девы молодой:
В них жизнь читал один, и смерть - другой.