Гермоген
Шрифт:
— Молитвами святой Заступницы нашей ныне жив, да беды отовсюду теснят. В Твери твой государев богомолец, а наш сын и богомолец Феоктист, архиепископ Тверской и Кашинский, положив упование на Бога и Пречистую Богородицу и всех святых, призвал к себе весь Священный собор и приказных государевых людей и своего архиерейского двора людей и всех православных христиан града Твери, и, укрепяся единомышленно, стали поборатися за православную веру и за государево крестное целование. И тех врагов и грабителей под градом Тверью побили и, поймав злых разбойников и еретиков, к Москве прислали для суда. А ныне тушинские
— Ныне гонец прибыл. Восплачемся, богомолец наш Гермоген: убили Феоктиста злодеи... Царство ему небесное... Да восславится в веках подвиг его святой!
Василий перекрестился, добавил:
— Не предавайся скорби, отец наш! Московское войско отбило, однако, коломенского Иоасафа. Скоро будет в Москве.
Гермоген поднялся и сотворил молитву перед образом Богородицы в центре киота. Снова сел возле царя:
— Государь, святые приходы ищут твоей защиты. Я разумею не ратных людей. Им всюду не доспеть. Монастыри и церкви нуждаются в оружии. Люди священного сана станут ополчаться противу злого ворога.
— Статочное ли то дело, Гермоген? — удивился Василий. — Сигизмунд и без того корит нас. Вы-де вооружаете противу нас своих попов. Сами-де затеваете войну, а просите мира.
— Или ты веришь, государь, что ляхи дадут нам мир? Мира ли ради Сапега да Лисовский рвутся к Москве?
— То они чинят помимо воли короля.
— Нет, государь! Нет... Поверив договору и клятве, ты дал свободу Марине Мнишковне и прочим ляхам. Или не ведал, что они опутали нашу державу сетью вражеской? Они оставили свои глаза и свои уши. Сапега и Лисовский получают верные ведомости. Меж Москвой и Тушином действуют перелёты.
— Знаю. Велико долготерпение Господа. И не взывает ли к нам Господь: заключите мир, дабы кровь христианская перестала литься!
— В Сигизмунде сидит сатана, жаждущий крови, а не мира, — стоял на своём Гермоген. — На что надеешься, государь?
Василий слушал патриарха с горестной укоризной. Он знал, что слова Гермогена, дышавшие суровой истиной, отпугивали маловерных.
— Мы надеемся и чаем, что обратит Господь мятежников к истинному и праведному пути и кровь христианская перестанет литься... Ныне послал ратных людей и бояр, велел с великим терпением ждать, чтобы обратились ко спасению.
— Стану молить Бога, дабы учинилось по-твоему. А коли нет? Молю тебя, государь! Внемли слову старого казака Ермолая. Крамольники и воры признают только силу. Станут бояре уговаривать, подумают: от страха так говорят. Ослабел, видно, царь. Иное дело — царь грозный. Перед грозной силой царя и неповиновение пресекается.
— Про то мы ведаем, что ныне много измен чинится, — произнёс Василий, о чём-то думая про себя, — И злее всякого зла ныне стали измены боярские...
— Государь, давать ли веру словам пленного ляха о боярине Салтыкове?
— Великая замятия учинится в державе, ежели давать веру всякому доносу...
— То так... И
Василий покачал головой:
— Так было при Грозном Иване и при Годунове... Мы чаем избавить державу от доносов...
— Важнее ныне избавить державу от измены боярской... Про боярина Салтыкова сказывают, будто он переведывается с ляхами...
Василий задумался.
— Пошлю его ныне с боярами и ратными людьми к Рогожской слободе. Там будет бесом собранное скопище богоотступников и крестьянских губителей. Боярину Михайле будет от меня особое повеление — напомнить крамольникам о крестном целовании и обратить их ко спасению...
— Да превозмогут, государь, воля твоя и милосердие твоё измену боярскую! Ныне соберём собор и станем призывать всех мирян и все сословия к церковному покаянию. Или не сказал Господь: «Даю вам власть над духами нечистыми»?
22
Рогожскую слободу охраняли царские ратники. Недалеко виднелся стан мятежников. Там Вор принимал «перелётов», награждал их жалованьем. В угоду ему они говорили:
— От нашего государя нам нет никакой помощи и заступления...
Мятежники смеялись:
— Какой он государь! Одно слово — шубник.
С той поры как Болотников придумал эту унизительную для Василия Шуйского кличку, она пришлась по вкусу мятежникам.
Однако «перелёты», получив воровское жалованье, уходили в Москву, чтобы получить жалованье ещё и у Василия. Минуя царский стан, они слышали, как ратники говорили:
— Наш государь не отдаёт православного народа на поругание.
— Ну что, «перелёты», не по вкусу вам пришлись помышления ляхов?
А «перелёты», искренне или притворно, отвечали:
— Ляхи — нам первые недоброхоты. Они на веру православную давно воюют.
Тем временем посланные Василием бояре и дети боярские вместе с ратниками пытались вразумить и привести к спасению мятежников:
— Оставьте Вора, чада православные! Царь пожалует вас своим царским жалованьем!..
Мятежники надменно отвечали:
— Нам достояние наше дороже жалованья царского...
— Наш Димитрий больше жалует нас, чем ваш Василий.
— Шубник — скупой старик. Или от него дождёшься богатого жалованья?
Царские ратники не оставались в долгу:
— Вы за полушку душу свою дьяволу продали...
Посланные Василием бояре, не в пример ратникам, были в словах осторожны, хранили боярское достоинство:
— Опомнитесь, чада заблудшие! Добрый православный пастырь отпустит ваши прегрешения... Явите своё послушание и обретёте милость...
Вскоре к боярам пристал архиепископ Коломенский Иоасаф. Освобождённый московским войском из плена, он ехал в Москву. Многие бояре не признали его. Он был в монашеской ряске, довольно изодранной, с подпалённой бородой. И если бы не борода, мог бы сойти за слабенького подростка. Но это впечатление слабости было обманчивым. Этот человек только что пережил тяжкий плен. Его влачили по земле, привязав к лошади, пытали, потом привязали к жерлу пушки со словами: