Чтение онлайн

Гермоген, как никто из иерархов, чувствует, что в царстве насевается смута. А дале — раздоры. И не дай Бог, прольётся новая кровь. Тот, кто не остановлен в одном злодействе, безбоязненно устремляется на другое.

В богобоязненной душе Гермогена мелькают мысли, которым он не даёт воли и хочет унять сумятицу в душе.

— Господи, за что столь немилостив к нам, грешным? За грехи наши Ты допустил убийство старшего сына Иоанна Грозного, а ныне младшего. Феодор часто болеет. Не допусти, милосердный, чтобы перевёлся корень царский!

А

тем временем у входа в церковь, перед иконою Пречистой, чей лик являл миру мудрую строгость чистоты и смирения, склонился в молитве князь, чьё имя было ныне у всех на устах, — Василий Иванович Шуйский. Молва винила его в неправедном дознании причины смерти царевича Димитрия. Одет он был в летнюю ферязь [32] из чёрной тафты и высокую боярскую шапку. Его горестный вид подтверждал справедливость молвы.

Так на пороге церкви и встретил его Гермоген. И встреча эта станет судьбоносной для обоих в не столь отдалённом будущем.

Шуйский первый поклонился Гермогену с истинно княжеским благородством. Гермоген приветствовал его поклонением головы. Он впервые видел князя так близко, но тотчас узнал его. Прежде он знавал Ивана Петровича Шуйского и дивился тому, сколь неизгладима древняя печать прародителя в облике его потомка. Князь Василий Шуйский тоже сохранил что-то от облика Александра Невского, своего славного предка. Та же благосклонность и одновременно строгость взгляда, те же мягкие и тонкие черты.

— Чаю, недаром Господь послал мне встречу с тобою, владыка, мужем справедливым и благорассуждающим. Соблаговоли удостоить меня своей беседы!..

Гермоген поклонился и пригласил князя в свою келью, что была дверью в дверь с церковной обителью. Отворивший им монашек зажёг свечу и удалился. Келья была обставлена с монашеской строгостью. По одну сторону стола с горящей свечой — ложе, по другую — скамья, покрытая сукном. Устроив князя на скамье, Гермоген придвинул ближе свой табурет. Князь расстегнул верхние пуговицы ферязи. Ему как будто не хватало воздуха. Гермоген открыл задёрнутое слюдой оконце и взглянул на небо. Оно было затянуто тучами. Парило. Впереди душная ночь. Видимо, будет гроза. Дай-то Бог. Дождя давно не было.

— Дай-то Бог дождичка, — произнёс он, чтобы нарушить молчание.

Он избегал смотреть на князя. Столько было горечи и нерешительности в его лице! Гермоген подумал, что, когда душа человека больна, она ведёт себя, как и страждущее тело, тоскует, не находит себе места, ищет способа исцеления; Чем исцелю его? Какое подам ему спасение?

— Скажи, владыка, каким случаем, по нужде ли великой или по слову Божью, принял ты схиму, ангельский образ иноческого чина? — неожиданно спросил князь.

— О, моя дорога к Богу была долгой. Так что и не упомнить всего. Матушка и батюшка измлада к Богу меня обращали. А когда они погорели, я в казаках стал служить. А по казачьим дорогам меня вели то ангелы, то бесы. Но скоро я понял, что наущение

дьявола не имеет долгой власти над человеком. Душа всякого человека подвержена страху Божьему. Тут его и спасение.

— Именно. Именно, — подтвердил князь.

Ему снова стало не хватать воздуха. Он шире распахнул ферязь, посмотрел в окно. «Хочет что-то сказать и боится слухачей?» — подумал Гермоген.

— За окном — высокая ограда. Оттого-то и душно. Ветерок сюда не достигает, — произнёс как бы между прочим Гермоген.

Шуйский [33] понял, что Гермоген догадался о его опасениях, и смутился.

— Ты видишь мою тоску, владыка. Да всей-то правды я и сам не знаю, — наконец произнёс он.

Оба понимали, что разговор о том, как случилось убийство царевича, неизбежен.

— Приехав в Углич, я думал: «Мыслимо ли, чтобы царевича загубили открыто, среди бела дня?» Так и прочие думали. И до сего думают, — начал князь. — Окольничий Лупп-Клешнин по дьявольскому наущению умело насевал плевелы сомнения и неправды. Мне и самому не вдруг открылось, какими умелыми наставлениями снабдил он прочих, что приехали в Углич для следствия: и дьяка Вылузгина, и вашего иерея. Угличане открыли мне истинную правду, и я понял, что наставления Клешнину дал тайный убийца...

Верю, Господи, что всё станет пред лицом Твоим... — Шуйский перекрестился на образ Спасителя, висевший в углу кельи, и немного помолчал. — Прости мне, Господи, сокрытие истины и помоги открыть её! Ныне ведомы мне имена троих убийц. Первым к царевичу приблизился сын его мамки, Осип Волохов, он проколол ему ножиком горло и убежал от страха. Злодейство довершили Данилка Битяговский с Качаловым, они зарезали царевича...

Князь закрыл лицо руками, затем открыл их и упал на колени перед иконой:

— Дай, Всевышний, разумение рабу Твоему! Правда скрыта ложью, и путы её крепки. Мы более безгласны, чем рыбы, и хуже бессловесных созданий. Прими, Всевышний, молитву об очищении души! Да не уподобимся скотам, что не смеют противиться своему закланию! Да убьёт нас, грешных, сотворённое нами зло!..

Князь долго лежал, распростёршись ниц, пока Гермоген не помог ему подняться. Он благословил князя, произнёс:

— Господи, спаси сердца сокрушённые и души смиренные! Не карай народа моего, запятнанного кровью царевича!

На лице его можно было прочитать: «Не знаю, чем помочь тебе. Но ты истинно страдаешь, и это многое искупает».

Шуйский поклонился:

— Вижу, ты благословил меня, владыка, на покаяние. Но скажи мне, почему мы в ответе, а Годунов, волею которого сотворилось злодейство, радостно вкушает блага жизни и не помышляет о покаянии? А нам в удел — казниться до скончания века...

— Общий грех всех, если нет правды, — произнёс Гермоген. И, помолчав, добавил: — Ныне всем надлежит высказаться за правду.