Гений
Шрифт:
— Мы одержали победу в Сицилии, и это может быть для полиса только хорошим. И мы одержали победу в Спарте, где никогда не побеждал ни один чужеземец. Спартанские цари обсуждают с Алкивиадом условия мира прямо сейчас. Это тоже не может не быть хорошим для полиса.
Он искал истину подобно влюбленному, добивающемуся своей возлюбленной. Он искал ее всегда. Он знал, что будет искать ее и впредь. Однако сейчас он понимал, что данный им ответ не соответствовал истине в полной мере. Понимал это и Аристокл:
— И все же ты полон сомнений. Почему?
—
Сократ знал, в чем дело — Критий завидовал Алкивиаду самой черной завистью. Алкивиад сделал в Афинах то, о чем Критий не мог и мечтать. От недостатка амбиций Критий не страдал никогда. Возможно, эти амбиции были направлены на то, чтобы принести пользу полису. Вне всякого сомнения, они были направлены на достижение личной выгоды. И вот теперь он был переплюнут, да еще как! Оставалось только гневно злословить.
Что, впрочем, не означало, что Критий был неправ. Алкивиад действительно Сократа беспокоил — впрочем, он беспокоил его уже давно. Алкивиад был умен, красив, любезен, очарователен, величествен — однако в нем эти качества могли послужить как добру, так и злу. Сократ сделал все, что мог, дабы указать Алкивиаду верное направление. Но в этом возможности других людей ограничены — окончательное решение человек принимает сам.
Аристокл перевел взгляд с Сократа на Крития (они родственники, вспомнил Сократ) и обратно.
— Он прав? — спросил мальчик. — Ты боишься Алкивиада?
— Я боюсь за Алкивиада, — ответил Сократ. — Разве не верно то, что человек, достигший огромной власти, привлекает также огромное внимание, ибо все хотят узнать, как он эту власть употребит?
— Пока он не сделал ничего дурного, это уж точно, — сказал Аристокл.
— Пока, — пробормотал Критий.
Проигнорировав это замечание, что многим было бы не под силу, мальчик сказал:
— Почему мы должны обращать огромное внимание на человека, который не сделал ничего дурного? Разве что для того, чтобы перенять у него все хорошее.
— Когда речь идет об Алкивиаде, — сказал Критий, — как бы не перенять у него все дурное.
— Да, многие могут сделать и это, — сказал Аристокл. — Но разве это правильно?
— Какая разница, правильно это или нет? Так будет, и все тут, — сказал Критий.
— Подожди-ка, — Сократ поднял руку и взмахнул в сторону агоры. — Прощай, Критий. На сегодня с меня довольно общения с тобой, да и с любым другим человеком, который спрашивает: «Какая разница, правильно это или нет?» Ибо что же может быть важнее? Если человек знает, что правильно, то как же он может поступить неправильно?
— Зачем ты спрашиваешь меня? — отпарировал Критий. — Лучше поинтересуйся у Алкивиада.
В этом было достаточно истины, чтобы ужалить Сократа, но он был слишком гневен, чтобы обидеться. Он снова взмахнул рукой, на этот раз более резко:
— Уходи. И не возвращайся, пока не излечишь свой язык, а еще лучше — свой дух.
— О, я уйду, — сказал Критий. — Но ты обвиняешь
И эта стрела не пролетела мимо цели. Делая вид, что ему не больно, Сократ повернулся обратно к своим собеседникам, стоявшим под оливковым деревом:
— Ну, друзья мои, о чем это мы говорили?
Беседа не прекращалась почти до самого заката. Когда она наконец завершилась, Аристокл подошел к Сократу и сказал:
— Поскольку мой родственник так перед тобой и не извинился, позволь мне сделать это за него.
— Ты благороден, — с улыбкой сказал Сократ. Аристокл вполне заслуживал улыбки — он был красивым мальчиком, готовый через два–три года превратиться в прекрасного юношу, хотя широкие плечи и слишком развитая мускулатура и не дадут ему достигнуть совершенства. Впрочем, несмотря на внешность Аристокла, Сократ продолжил: — Но как это один человек может просить прощения за другого?
Вздохнув, Аристокл ответил:
— По правде говоря, я и не могу. Но я желал бы мочь.
После этого Сократ улыбнулся еще шире:
— Твое желание благородно. Я вижу, ты стремишься к добру. Это не очень-то типично в таком молодом возрасте. По правде говоря, это не очень-то типично в любом возрасте, но особенно в очень молодом, когда человек еще не успел обдумать подобные вещи.
— В моих мыслях я вижу образы — если хочешь, формы — идеального добра, идеальной истины, идеальной красоты, — сказал Аристокл. — Впрочем, в мире они всегда несовершенны. Как же мы можем эти идеалы достичь?
— Давай пройдемся. — Сократ положил руку мальчику на плечо, в знак не физического желания, а отчаянной надежды, которую он почти оставил. Неужели он наконец встретил человека, чьи мысли совпадали с его собственными? Будучи даже так молод, орел показывал свои когти.
Они долго говорили этой ночью.
* * *
Царь Агис был низкоросл и мускулист. Его верхнюю губу, выбритую в обычной спартанской манере, украшал шрам. С его лица не сходил мрачный вид. Он сохранял это выражение лица с трудом, ибо ему явно хотелось широко раскрыть глаза и уставиться на все, что он видел вокруг себя в Афинах. Тем не менее он подавлял в себе это желание, что ставило его на порядок выше обычной деревенщины, ни разу не видевшей большого города.
— Приветствую тебя, — любезно сказал Алкивиад, протягивая руки. — Добро пожаловать в Афины. Пусть будет между нами мир, если мы сможем договориться.
Правая рука Агиса была покрыта мозолями, словно у гребца. Впрочем, он закалил ее рукояткой меча и древком копья, а не веслом.
— Приветствую тебя, — ответил он. — Да, пусть будет мир. Когда мы начали эту свару, иные из нынешних воинов еще были младенцами. И чего мы этим добились? Только разорения родной земли. Хватит, говорю я. Пусть будет мир. — Сказанное с дорическим выговором, это слово прозвучало еще более увесисто.