Чтение онлайн

Через несколько минут Шнейдерман зачерпнул воду и вышел на берег.

Тем временем Виктор Валентинович разобрался с рыбой, расстелил клеенку, поставил миски, разложил ложки. Последней на импровизированном столе появилась водка. Рыбаки уселись, и Боб Иванович предложил выпить для затравки, пока уха еще не готова. Не раздумывая, произнес тост за знакомство с человеком, который, как он выразился, «кажется умным и знающим много». Ганьский поблагодарил за добрые слова и следующий тост произнес сам:

— Друзья! Мы, присутствующие здесь, вышли из прошлой эпохи

и вошли в настоящую. По законам развития общества черная полоса должна смениться белой. Выпьем за то, чтобы в сей порядок никогда не попала полоса красная.

Наступила пауза.

Выпили. Закусили. Налили. И снова Ганьский попросил слова.

— С вами, уважаемые, я познакомился сегодня и весьма рад. С Еврухерием имею удовольствие быть в приятельских отношениях не первый год и ничего плохого от него не видел. Я хочу выпить за то, чтобы он никогда не перешел в разряд плохих людей. Открою вам секрет: Еврухерий попал в коммунистическую группу, а там хороших людей не может быть по определению. Выпьем за то, чтобы Макрица одумался, а наше поколение было последним из тех, которые застали коммунистическую эпоху!

И Ганьский опрокинул пятьдесят граммов. Шнейдерман поперхнулся, Вараниев оторопел, Еврухерий выпил. Боб Иванович заметил, что важен не тост, а качество водки, и поинтересовался, чем коммунисты так насолили ученому.

Но Ганьский тактично перевел разговор в другое русло:

— Река, рыбалка, костер, уха… позже еще и закат, ночь, а мы про политику… Диссонанс, друзья. Прошу прощения, что затронул эту тему. Вода и Огонь — слуги Стихии и Романтики. Это — Поэзия.

— Я что-то слышал такое, про ночь и костер, — поддержал беседу Вараниев.

Ганьский прочитал:

Мы с тобой у костра, Почему же так грустно нам? Ночь кладет берега Силой в ложе прокрустово.

— Да, да, именно это я пытался вспомнить. Кто автор?

— Александр Залп, — сообщил ученый.

— Иностранец? — удивился Виктор Валентинович.

— Москвич. Коммерческих изданий нет. Известен лишь в узком кругу, — пояснил Ганьский.

— Где же я мог прочитать его стихи? — удивился Вараниев.

— Сомневаюсь, что вы его стихи когда-либо читали, уважаемый Виктор Валентинович, — ответил Аполлон Юрьевич.

— Ну как же?! Ночь, костер, берега… и еще там, кажется, животные какие-то, волки или бобры, — доказывал Вараниев. — А вы его где читали?

— Он мой хороший приятель. Недавно подарил свой сборник, вышедший совсем небольшим тиражом. Я прочту четверостишье из стихотворения другого автора. Возможно, вы имели в виду именно его.

Костер заката краскою багряной Раскрашивает

зеркало реки. И метит кровью берег волк-подранок, Ему не выжить — раны глубоки.

Вараниев возразил, мол, это точно не то, и заметил:

— На свадьбу к дочери свояка ездил в деревню, там и слышал. Но точно не помню — пьян был.

Ганьский призадумался. Затем уточнил:

— То есть вы не читали, а слышали?

— Выходит, так, — согласился куратор партии.

— Смею предположить, услышанное вами было спето, — продолжал ученый.

— Может быть, — не стал возражать Виктор Валентинович. — И еще там словечки ругательные были.

— Думаю, вот что из фольклора вы пытаетесь вспомнить, — уверенно произнес Ганьский и прочитал:

Мы с миленком на закате У реки костер зажгли. До утра нам дров не хватит — Их попи……ли бобры.

— Точно! — воскликнул Вараниев. — Это самое!

— Отлично, разобрались, — удовлетворенно констатировал Ганьский.

«Ну и фрукт!» — подумал Шнейдерман.

— Вы поэт? — удивленно спросил Виктор Валентинович.

— Нет, нет, совсем нет, — мягко ответил Аполлон Юрьевич.

— Критик? — не сдавался оппонент.

— Я — ученый, — с чувством собственного достоинства произнес Ганьский.

— По литературе? — проявляя настойчивость, выпытывал Вараниев, косо глянув на Макрицына, безучастно слушавшего диалог.

— Биохимия, генетика. Все остальное — хобби, не более того, — пояснил Ганьский, наливая очередные пятьдесят граммов.

Удовлетворенный ответом, Вараниев взял ложку, зачерпнул из котелка уху и результатом дегустации остался доволен. Затем полюбопытствовал:

— А вы все стихи знаете, что на русском языке написаны?

Ганьский засмеялся и, выпив без тоста и не закусывая, ответил:

— Нет на свете человека, знающего все стихи. И никогда не будет даже читавшего все стихи, изданные в стране. Это физически невозможно, поверьте. Именно фи-зи-чес-ки, — медленно произнес ученый. — Причем я говорю о стихах, написанных поэтами.

— Кто же еще стихи пишет, если не поэты? — удивился Шнейдерман.

Ганьский усмехнулся:

— Рифмосложением, порой неплохим и не лишенным смысла, чаще занимаются не поэты. И я предполагаю ваш следующий вопрос: какова разница между поэтами и рифмослагателями? Или я не прав?

— Прямо из головы прочитал! — восторженно согласился Шнейдерман.

— Поэт — это тот, кто пишет стихи в состоянии тахикардии, а «поэзия — есть тайнопись неизреченного», по гениальному выражению Вячеслава Иванова. Был такой поэт.