Генерал
Шрифт:
– Но Лапина нет, – потрясенно прошептал Баерский.
– Да, он исчез бесследно. И все-таки сегодня я послал еще одного офицера разведки, капитана Денисова. Разумеется, я не приказывал им. Надеюсь, он доберется. И еще, и это. Пожалуй, самое главное. Хочу верить, что вы как потомок Гамалеев разделите мое… убеждение. При согласии не выдавать войска РОА большевикам все офицеры южной группы добровольно сдаются в плен на любых условиях.
Баерский молча встал, и они какое-то время смотрели глаза друг другу.
– Нам с вами это легче, Федор Иванович, – наконец нарушил молчание Баерский. – Нашей кровью, кровью наших предков полита вся Россия, вся ее культура создана нами – и потому нам легко отдать за нее жизнь. Это не слишком большая плата за спасенные жизни
– Что ж, на то есть приказ, – улыбнулся полыхнувшими синим глазами Трухин. – Давайте помолимся. – Он достал из кармана мундира возимую с собой икону, полученную в концлагере, и поставил на подоконник, за которым уже вовсю разливался рассвет.
Два генерала опустились на колени.
– Радуйся, смущения помышлений сумнительных удаляющая; радуйся, славящих Тя всегда прославляющая. Радуйся, чистотою Твоею чистоте нас научающая; радуйся, чистотою Твоею нечистоту нашу обличающая. Радуйся, моления наша приемлющая; радуйся, рыданий и слез неотметающая. Радуйся, Мати Божия, Предстательнице и Заступнице наша усердная…
– Обещайте мне только одно, Федор Иванович. Следующим пойду я.
5 мая 1945 года
Жизнь сделала круг и снова стремительно теряла свой смысл.
Тогда, после бомбежки, Стази очнулась в полутемной риге, где пахло мышами и прошлогодним подмокшим зерном. Фракасс, как ни странно, лежал рядом, подпаленный, но живой. У нее гудела голова, тошнило, но, ощупав себя, она не обнаружила никаких явных повреждений. Но дверь в ригу оказалась заперта. И тут Стази стало страшно, как не бывало за всю войну; это был липкий, отнимающий разум страх, и он был еще унизительнее от того, что так бояться приходилось своих. Она быстро огляделась. Крепкие балки над головой были, но на ее платье не было пояса, а чулки от пожара почти разлезлись. Не выдержат. Еще в углу стояла какая-то не то печь, не то просто ящик из кирпича. Об него можно было попробовать разбить с разбегу голову, но способ этот был сомнителен. Отец не раз рассказывал маме, как таким образом заключенные пытались покончить с собой, но почти всегда такие попытки заканчивались неудачей. Пол был земляной, и, наверное, можно его подкопать, но, скорее всего, у нее нет на это времени. Фракасс лежал тихо, почти неслышно скуля и вылизывая обрубок лапы. Стази осторожно подошла к стене, но в щель не было видно ничего, кроме вытоптанного двора. Она решилась ждать, и скоро двор пересек человек в гражданском, но с винтовкой. И от этого стало еще страшнее.
Стази вернулась на солому и села, обхватив колени руками. Дурацкий конец. Зачем тогда ей была послана ее любовь, если она никого ею не спасла и не спаслась сама? А Стази верила в промыслительность жизни – верила не так, как это делают философы или глубоко верующие люди, а так, как чувствуют дети и блаженные, нутром, сердцевиной. Для чего она пришла в этот мир? Только ли для того, чтобы прожить в лучшем на свете городе и стать последней любовью большого человека? «О, господи! – вдруг вырвалось у нее. – Да разве этого мало? Разве за это не стоит теперь умереть?!» И она изо всей силы ударила себя по щеке. Фракасс вскочил и залаял, и дверь тут же открылась.
– А, пришла в себя, скаженна? – на ломаном русском произнес парень в старомодном плаще, перепоясанном офицерским ремнем. – Он покрутил пальцем у виска. – Ступай за мной, малахольная.
Стази не поправила платья. Не отряхнулась, а только крепко взяла за ошейник Фракасса.
Они пришли в какой-то фахверковый домик, окруженный орудиями, мотоциклами и прочей военной техникой, правда изрядно поломанной. Повсюду бегали люди, почти все в таких же диких одеждах, как у ее конвоира. Парень постучал в дверь прикладом и впихнул ее в комнату.
За столом сидел человек лет сорока с грубо слепленным
– Кто вы? – с характерной растяжкой спросил он.
– Меня воспитывали, что первым должен представляться мужчина.
– Благородная, что ль? Да ладно, мы не гордые. Мы – гарда.
– Простите?
– Отряд «Смерть фашизму».
– Партизаны, понятно. А я Мария Петрова, русская. Так вышло, что родители еще с Первой мировой жили в Германии. Ехала к сестре, в Фюссен. – Слова лились автоматически, без запинки. Проверить ее в нынешнем водовороте и хаосе, где ситуация меняется каждый час, у них все равно нет ни времени, ни желания, ни, главное, возможности. – Хотелось бы узнать, где я, – может быть, все-таки сумею добраться до сестры.
– В Пршибраме. Документы есть?
– Какие документы после этой бомбежки? Отпустите меня, я доберусь, если только рядом нет власовцев, остальных я не боюсь, – с последней надеждой лгала она.
– Чего им тут делать? Они все у Праги околачиваются. А в Фюссен ты не попадешь, там американцы. Так что давай-ка, девка, оставайся у нас. Кашеварить умеешь, а то наши дивчины все в бой рвутся.
– С кем воюете-то? – в тон ему, принимая манеру простой девки, поинтересовалась Стази.
– С ними и воюем, сволочами… – Далее посыпалось нечто невообразимое и непередаваемое по ненависти и грязи языка. – Мы и стоим тут, чтобы этим сукиным сынам к союзничкам было не пробраться.
Значит, РОА близко, это был шанс.
И Стази осталась. С самого начала она сумела поставить себя так, что о ее каменное равнодушие разбились даже неуклюжие ухаживания командира, а через пару недель, действуя холодно и расчетливо, она перебралась с их кухни в штаб мыть полы, а заодно и стучать на машинке. Все вокруг говорили на чудовищной смеси чешского, русского и немецкого, были полны уверенности в скорой победе, а потому довольно беспечны и незлобивы. Над ней смеялись, уверяя, что она спит со своим кобелем, но не трогали. И весьма скоро Стази спокойно смотрела карты. Часть РОА, как она поняла, стояла в полусотне километров под Прагой, а другая в районе Линца – Райнбаха. И поскольку Федор никогда не говорил ей о Праге, а упоминал Богемию, то, скорее всего, он был именно там. Но прорваться туда оказалось не так просто, как ей показалось сначала. Партизаны плотно перекрыли все дороги, по лесам постоянно ходили патрули, и, заглядывая в карты каждый день, Стази с тоской видела, как кольцо вокруг южной группировки стягивается все туже. Открытых боев не было, перебежчиков тоже. Из отрывочных разговоров ситуация становилась для Стази все более ясной – и все более отчаянной. Зажатая южная группа всеми способами пыталась выйти на связь с союзниками, и кому-то это удавалось. Так в конце апреля американцам сдались все воздушные силы, потом с яростью говорилось о каком-то генерале Ассберге, сумевшем пробраться к американцам, минуя чешские коммунистические засады и козырявшем чем-то таким, что союзники дали ему и его отрядам послабление. Наконец прошел слух еще о каком-то русском генерале, который сумел просто подружиться с американским комендантом и тем самым выиграл для своих солдат какие-то привилегии. Однако, как было совершенно ясно, никто не давал РОА гарантий в самом главном вопросе жизни и смерти: выдадут их Советам или нет. Большинство сходилось на том, что все эти расшаркивания союзников только до окончания войны, ибо они просто боятся, что в противном случае загнанные в угол власовцы начнут такие бои с американцами, которые им и не снились с фашистами.
Стази больше всего удивляло поведение чехов. Откуда взялась такая ненависть к русским? Не к немцам, на которых они честно работали всю войну и которые уничтожали их тысячами, а к русским, добровольцам, в глаза ими не виденным. Ни о какой славянской общности не было и речи, и только слепое фанатическое приветствие шедшего с востока большевизма и желание уничтожить все, что ему противостоит. Затмение, в котором столько лет жила Россия, наплывало теперь на Европу, и последним островком веры и борьбы оставалась преданная всеми РОА.