Чтение онлайн

Герой Советского Союза...
– подумал Симоняк. Он ведь не закрывал грудью амбразуру дзота, подобно Дмитрию Молодцову, не косил в неравной схватке, как Иван Лапшов и Тимофей Пирогов, гитлеровцев... Заслужил ли он?

Но такой вопрос не вставал ни перед командармом Духановым, когда он подписывал наградной лист, ни перед Говоровым и членами Военного совета фронта. Его геройство проявилось в смелости мысли, в храбрости ума. Симоняк не приостановил движения полков, когда немецкое командование угрожало отрезать их от берега, окружить.

Неколебимая уверенность в успехе пронизывала каждое его решение, а его твердая воля прокладывала дорогу к победе...

Но сам Герой судил скромно. Он делал то, что, по его убеждению, следовало делать и на что он был способен. Бывал там, где нужно бывать, смелостью своей не козырял - не любил он показной храбрости, которая порой выглядит красиво, а к добру не приводит...

Немецкие артиллеристы перенесли огонь вправо, дорогу обстреливали лишь отдельные орудия.

– Теперь поехали, - кивнул шоферу Симоняк.
– Нажимай, Михайло.

Машина, пролетев на полной скорости через открытое место, въехала в Колпино. Шофер, не сбавляя газ, направился к штабу армии.

В просторной комнате, где должно было происходить заседание Военного совета, собрались командиры дивизий и бригад. У продолговатого стола сидели Борщев, Сенкевич, Путилов, Потехин... Начальник оперативного отдела Щеглов вешал на стену крупно вычерченную схему.

Тут что-то затевается серьезное, - подумал Симоняк.
– Куда же нас теперь бросят?

10

От взрыва танк подпрыгнул, накренился. Зверев больно ударился головой о броню. Застрявший танк был хорошей мишенью для немцев. Пушку свернуло набок, рация не действовала. Командир машины отправил радиста к своим, но минуло уже с час, на выручку никто не приходил... А немцы подбирались всё ближе.

В танке их было трое: капитан Зверев, командир экипажа - лейтенант и механик-водитель. Лейтенанта звали Петром, а водителя Сашкой. Фамилий их комбат не знал и лиц не разглядел. Свела их фронтовая судьба глубокой ночью.

Зверев был на командном пункте полка, когда немцы начали контратаку. Услышал нарастающую стрельбу и вопросительно посмотрел на Кожевникова. Каждая жилка на совсем еще юношеском лице комбата выдавала нетерпение.

– Беги, - сказал комполка.

Зверев поспел в самый раз. Немцев удалось отбросить...

Решив уточнить обстановку, Зверев залез в танк и выехал на окраину деревни Чернышево. Они оказались под самым носом у противника. Началась страшная пальба.

– Разворачивайся, - приказал лейтенант.

Танк повернул и застрял, продавив бревенчатый мостик через канаву.

В Сибири я жил, - подумал Зверев, - слышал волчий вой. Жуть брала. Но что это по сравнению со свистом снарядов и воем мин...

– Русс, сдавайся!
– донеслось в танк.

Лейтенант стрелял наугад в темноту.

Более трех часов Зверев вместе с членами экипажа отбивал атаки, приоткроет верхний люк и метнет гранату в подползших фашистов. Один из бросков окончился

не совсем удачно: в высунутую руку впилась пуля. Было похоже, что развязка близка. Немцы подложили заряд под танк и взорвали. В машину проник едкий дым, запахло гарью.

– Что будем делать, Петр?

– Танкисты живыми не сдаются, - сказал лейтенант.

– Ну, и гвардейская пехота тоже.

11

Полковник Щеглов был отменным ходоком и незаменимым спутником. Его веселый говор не утихал ни на минуту. Симоняку это нравилось, - он любил шутку.

Талый снег расползался под ногами, и на тропе, по которой шагали Симоняк и Щеглов, проступала вода.

– Сюда, - показал полковник на неглубокий овражек, где над врезавшейся в покатый откос землянкой трепыхался белый лоскут с красным крестом, - страшно пить хочется. А тут наверняка чай найдется.

– Может, что и покрепче, - усмехнулся Симоняк. У входа в землянку молоденькая сестричка отчитывала рослого парня с рукой на перевязи:

– И чего тебе не лежится? Придет машина - отправим...

– Не о машине тоскую, - оправдывался раненый.
– Лежать невмоготу.

– Так его, Клава, - вмешался Щеглов.
– Дисциплинку держи.

– Здравия желаю, товарищ полковник.

– Чайком побалуешь?
– спросил Щеглов.

– Конечно, можно.

Клава нырнула в землянку и вскоре вынесла громадный чайник.

Потягивая горячий, круто заваренный чай из обжигающей губы алюминиевой кружки, Щеглов спросил:

– Где твой Ромео?

Клава как-то сразу сникла:

– Да разве вы не знаете? Тяжело ранен Петя. Там, на Неве. Два месяца как в госпитале.

– Поправляется?

– Что-то больно медленно.

– Ну, не горюй. Кости целы, мясо нарастет. Опять скоро вместе будете.

Поблагодарив за чай, генерал и полковник пошагали дальше, к командному пункту 45-й гвардейской дивизии.

– Славная дивчина, - сказал Щеглов и, не ожидая расспросов, стал рассказывать.

Попала Клава в стрелковый полк из Кронштадта с пополнением моряков. С гордостью носила она полосатую тельняшку. Казалось, и сердце свое отдаст какому-нибудь флотскому орлу, но полюбила пехотинца, застенчивого полкового врача, только расставшегося со студенческой скамьей. Клаву пытались отговаривать: на войне, мол, не до любви, да и молода еще очень. Гляди, как бы в восемнадцать лет тебе вдовой не остаться.

Не действовали эти увещевания на Клаву. Решили разобрать ее в комсомольском порядке. И постановили на собрании просить командира полка перевести медицинскую сестру Первову в медсанбат.

Как только кончилось собрание, Клава сказала своему избраннику Петру Гультяеву:

Пойдем к батьке. Пускай рассудит.

Полковой врач и медицинская сестра пришли к командиру дивизии.

Первой заговорила бойкая Клава:

Можно на войне любить, товарищ генерал?

А что любить?

Не что, а кого... Вот его.