Чтение онлайн

— А люди-то увидят, что скажут?

Чучело в кальсонах и рубахе называлось у александровцев «холщовый человечище» — предупредительный знак тем, у кого есть дочь: мол, не задумываясь, выдавайте замуж, если не хотите ляльку.

— Я ей дам ляльку… — еще не утихомирился в горнице Кузьма.

И только Катенька безмятежно спала безвинным и крепким сном молодости.

После короткого ливня крыши домов были покрыты нежным зеленым глянцем; солнце веселыми

брызгами прыгало по мокрому железу. Воздух, напоенный свежестью, казалось, был весомее и чище.

Александровка утопает в садах. Над проулками висит прозрачная, обмытая дождем антоновка… Почти до земли клонятся ветки под тяжестью спелых яблок — аниса, грушовки… Белый налив давно сняли, уж больно хорош он в этом году, возьмешь в руки — лопается.

При малейшем дуновении ветерка яблоки падают… Вся земля усыпана ими, а у плетней по скату целые залежи. Яблоки здесь нипочем — бери, сколько твоей душе угодно, никто и слова не скажет.

От уличных ручейков следы. Еще бегают босые ребятишки, слышны голоса: «Дождик-дождик пуще…»

Над Хопром повисла радуга. Пьет она жадно воду, пьет, чтобы потом полить совсем чужие, не александровские поля, полить хоперской, сладковатой на вкус влагой.

Прошумел ветер, унося дождевые тучи. Затихли промокшие за Хопром сосны… Нет дождя. Ушел дождь за Хопер в сторону Тамбовщины. И только лиловая полоса на горизонте говорит о недавнем его нашествии…

Сомнения теперь казались не так уж и страшными. В Русакове зажглась та самая звездочка, которую называют верой. И зажглась не только для него одного: хорошо, что ты — не один в поле воин.

Сергею стыдно при одном лишь воспоминании: и это он подумывал удрать из села?

Петр Степанович выпил. В гостях у него был Романов, только ушел. Перебирали прошлое, о чем-то спорили… Петр Степанович силился вспомнить, что именно говорил он, но как ни напрягал мозг, вспомнить не мог, и это беспокоило.

Помнит лишь, что, прощаясь, сказал:

— Когда человек открывает людям что-то, то мало кого интересуют его усилия, затраты, а может быть, и жертвы… Всем важен конечный результат. Да, ради дела, цели или мечты часто приходится жертвовать — близкими, любимыми, веселой жизнью. А она — красивая жизнь — где-то там, далекодалеко от тебя… Ты служишь обществу за тридевять земель от нее, трясешься в задрипанном «газике», месишь сапогами грязь и только иногда вспоминаешь, что есть она где-то, красивая жизнь…

Так, или примерно так, сказал. Ничего опасного, ничего такого, к чему может придраться второй секретарь.

Петр Степанович хотел позвать жену, чтобы постелила на диване, но жены не было дома — ушла к родным или в кино. Дремал в кресле пока не кончился день. Вечером тщательно умылся и, освеженный, сел к столу. После недолгого раздумья подвинул лист бумаги и написал письмо…

Оно легло сразу, без исправлений. А между тем было в серьезный адрес — в ЦК. Петр Степанович помахал письмом, для чего-то подул на него и спрятал в папку для дел. «Вот так-то лучше

будет», — пробормотал он.

Не теряя ни минуты, он достал затем небольшой чемодан и сунул в него свою папку, кое-что из белья, мыло, зеркальце, бритву — и, захлопнув с шумом крышку, опять проговорил: «В область — так в область! И не когда-нибудь, а завтра!»

На другой день утром он уехал в область.

В Пензе Волнов первым делом позвонил закадычному приятелю, однокашнику. В управлении сельского хозяйства Глебова не оказалось. Решил было нагрянуть к нему домой, но тут же передумал. Взял такси и поехал в облисполком. Заместитель председателя облисполкома Сазонов был занят — совещание. Волнов прошел в зал ожидания.

— Есть ли смысл вам ждать Владимира Ивановича? — спросила секретарша. — Напишите ему о деле страничку, и я передам.

— Он нужен сам, — холодно ответил Волнов и отвернулся.

Ждать пришлось долго. От нечего делать Петр Степанович в десятый раз обдумывал слова, которые должен сказать.

«А может, некстати приехал? — вдруг подумалось ему. — И зачем? Кому насолить-то решил? Не лучше ли сейчас встать и вернуться вечерним поездом домой? Не проще ли согласиться с Батовым, уступить Русакову?»

От этой мысли Волнова покоробило. Простить Батову?..

Массивная дверь кабинета отворилась, и вышел сам Сазонов.

— Батеньки, какими судьбами!

Волнов вскочил.

— Я к тебе, Владимир Иванович. Поговорить по душам. Разрешаешь?

Петр Степанович в высшей степени умел пользоваться такой прекрасной смесью, как уважительное имя и отчество — с одной стороны, а с другой — приятельское «ты», как будто и близок ты к «лицу» и в то же время на нужном расстоянии. Смесь помогает то отходить, то подходить, так сказать, маневрировать с людьми.

— Заходи. У меня есть полчаса, я к твоим услугам, — пригласил Сазонов.

Через минуту Волнов сидел в мягком кресле и спокойно и веско излагал суть своего дела.

— Кто бы мог подумать! — время от времени удивлялся Сазонов. — Нет, ты подумай… главное сейчас, когда в области сложно с уборкой, когда все надежды на ваш район, так и сказал Еремин в прошлый раз на обкоме, и вдруг такое! Право, трудно поверить! Мне казалось, редко у кого такое понимание друг друга, как у вас. Да я недавно видел Батова, не помню, в связи с чем, но он отозвался о тебе, как о дельном человеке, активном, энергичном.

— К сожалению, все так, как говорю! Работать с ним невозможно, — Волнов раз-другой кашлянул, устало откинулся в кресле и до отказа залил страданием свои светлые глаза. Так просидел ровно столько, сколько позволяли обстоятельства, чужой кабинет. Затем вдруг встрепенулся, вдохновенно произнес: — Не я ли годами создавал району особое положение в области, авторитет?! Сколько крови себе попортил, здоровья потерял, ради того, чтобы район имел добрую славу! Не скажу, чтобы Батов тоже не вкладывал сил, но черновая, самая трудная работа всегда была на мне… И сегодня тоже…