Чтение онлайн

— Пойдем, по кружке пива, — сказал Чернышев. — В дорогу пользительно. Чистая правда, Сергей. И зря ты так к пиву неодобрительно относишься. Не водка ж!

— Нет, ты подумай!..

В кабинете начальника управления Волнова, откуда они только что вышли, хозяином восседал представитель области Герасимов; и неторопливо, размеренно, как на экзамене, спрашивал:

— Тридцать процентов? Это что, насмешка?

Чернышев неприязненно и боязливо смотрел на Герасимова.

— Пары уничтожить нетрудно, — стараясь как-то

убедить начальство, говорил Русаков. — Но ведь это значит — остаться потом без хлеба.

Волнов что-то невнятно пробурчал.

— Но мы же агрономы, — стоял на своем Русаков. — Земля не может без отдыха, как и человек.

— Надо внести удобрения, — спокойно перебил Герасимов и поморщился.

— Удобрения не заменяют паровой клин, — вспыхнул Русаков.

— Вы что, свою деревню только видите? — пожал плечами и опять поморщился Герасимов. Маленький, кругленький, с вытаращенными недоуменно глазами, он, будто паук, медленно и деловито обволакивал свою жертву. — Петр Степанович, дискуссию пора заканчивать.

— На сколько вы увеличите зерновой клин? — строго спросил Волнов, нервно теребя в руке карандаш.

— Пока на тридцать процентов, — сказал Русаков.

— На этот год — семьдесят процентов, не меньше, — отчеканил Волнов, — это задание.

И обратился уже не к Русакову, а к Чернышеву — тот выжидательно молчал.

— Стране нужен хлеб, а не ваши препирательства. — Герасимов встал, весь вид его выражал неудовольствие. — Идите и подумайте.

Секретарша позвала их через полчаса. До этого они стояли в шумном, прокуренном коридоре управления, и Чернышев, чадя цигаркой, рассудительно вдалбливал Русакову.

— Все равно придется тянуть на семьдесят. Вот увидишь. Раз вся страна взяла такой поворот. Мы люди маленькие. Вот увидишь. В конце концов, важно сдать хлеб. Пары парами, все можешь и не распахивать. Другое дело — хлеб за них отдай! Как хочешь. Ты агроном, — с досадой заметил Чернышев. — Тебе виднее.

Русаков вошел в кабинет Волнова первым. За ним как-то боком пролез Чернышев.

— Ну что? — спросил Герасимов.

Ответил Русаков.

— Мы не вправе отменять решения правления.

— И ты тоже хорош, — Герасимов повернулся к Чернышеву. — Научим партийной дисциплине, если вы ее забыли. Они, видите ли, за хлеб, а другие колхозному строю враги, выходит?

Волнов поспешно подошел к Русакову, взял его под локоть.

— Не кипятись, — стараясь быть спокойным, сказал он. — Не мною придумано, не тобою… И идти против такого решения неразумно. Так ведь, товарищ Чернышев?

Чернышев вытирал большим клетчатым платком капельки пота со лба.

— Распашем, товарищ Волнов… Правление примет новое решение.

Русаков не помнил, как вышел от Волнова. В душе все клокотало. Чернышев, казалось, был спокойнее, но бледность не сходила с его лица.

Они стояли на улице. Низко плыли серые облака.

Серый, мрачный день угнетал Сергея.

— Куда ты лезешь! — говорил Чернышев. — Соберут партком, освободят обоих. Ты думаешь, другой не распашет? И Батов твой не поможет. Тебя здесь песочат, его в область вызвали — тоже не в гости к теще…

Годы, годы…

Напуганный Чернышев, передав телефонограмму, слушал, что ему говорили из района, и в такт словам кивал седеющей головой.

— Пары не оставим. На все сто процентов. Мы и не протестовали.

И оттерев залысину, заметно волнуясь, сказал сидящему напротив кладовщику:

— Молод Русаков, вот ему и не страшно. Жизнь еще не ломала, не пятнала. Ты думаешь, и я такой не был?

— Но ведь те годы прошли…

— Года-то прошли, — согласился Чернышев и замолчал. Сузив глаза, резко бросил: — Что у тебя там, Ермолай? Выкладывай, а то мне некогда!

«Смотри, Серега, какую мы с тобою пшеничку вырастили… Становись, становись… не бойся, святая она, Серега… Негрешно земле поклониться…»

Отцовские слова никак не совмещались с тем, что говорил Сергею в своем кабинете Волнов.

«Ну, признайся, честно себе признайся, как на духу — плохой агроном ты. Без размаха, без понимания требования времени…»

И вот она — пшеница… Бери ее, перекатывай на ладони тугое, спелое зерно! Какие дожди, а устояла…

Весна в этом году была ранняя, снег лежал по краям межи, и зыбинское поле, распростертое во всю ширь черной пахоты, дышало теплой согревающей влагой. Сколько раз Сергей приходил сюда весной в утреннюю рань… Нагибался, руками щупал землю, брал влажные комочки на ладонь, растирал их. Кое-где по полю проблескивали ледяшки. Ударишь по ним сапогом — посыплются снежные искры.

Каждый раз, возвращаясь домой с зыбинского клина, Сергей думал о сроках сева. Он был убежден, что сеять на зыбинской земле надо поздно, в последнюю очередь. Такая уж земля. Но председатель был другого мнения… Злой, с красными пятнами возле носа, что означало у него высшую степень волнения, Чернышев потрясал перед лицом Сергея телефонограммой.

— Да согласен я, согласен, — отвечал Русаков, отлично понимая послушного приказам свыше Чернышева, — сеять так сеять. Но не у зыбинского оврага. По взгорью, на других полях.

— Посмотрите, какое солнце! Жарища!

— Не Кубань мы и не Украина. Вы же прекрасно знаете — у нашего района свои сроки сева. И наши поля, каждое в отдельности, опять же свои сроки имеют. Я советовался со стариками…

Эти вот «старики» больше всего злили Чернышева. «Нашел с кем советоваться. На каком году Советской власти? Когда наука определяет все, он, вишь, со стариками советуется… Ты что, не агроном?»

— Знаешь что, за тебя отвечать на райком не поеду, — заявил председатель. — Сам ответишь.