Чтение онлайн

— Смелая. Вот и Марьин мост, доехали.

— Идут года, а Марьин мост как памятник трудным временам да женщине бывалой, что там калякать.

— Женщина, она ведь отроду смекалиста.

Возле моста вахтенная остановилась. Те, кто жили в поселке, сходили с машины. И хотя Славику надо было ехать дальше, в город, он тоже сошел. Марьин мост. Несколько раз он проезжал его, но подробную историю только сейчас узнал.

— Ну поехали, паренек?

— Я пешком пойду.

До города было километра три. Машина давно ушла, а Славка все еще толкался у моста. На одном из продольных бревен-маток

кто-то выжег: «Марьин мост», а рядом буквы «К. М.». Далее шла другая надпись. Славик нагнулся. Прочел. «Здесь был буриль… Баграмян…» На бревнах настила, по бокам, всюду, где можно, были надписи, буквы, какие-то рисунки, инициалы — в общем, каждый старался оставить о себе память.

Славка подумал, достал из бокового кармана ножичек и тоже вырезал на видном месте: «Бадыгов», еще подумал и дописал: «Славка». А потом пониже красиво вывел: «Возвращался с буровой».

Довольный, он зашагал к городу. Он знал теперь, что скажет матери: «Ты не беспокойся, мама, я дядю Андрея не подведу и тебя тоже. Ты же сама говорила, что руки должны быть мужскими, крепкими. У буровиков я научусь многому». И еще он скажет ей, что дядя Илья Мокеевич очень хороший человек…

Розовый отсвет медленно сползал с горы. Уходящее солнце в последний раз улыбнулось, прощаясь с сегодняшним днем.

Славка повернулся, посмотрел на горы и прибавил шагу.

Быль что смола, а небыль что вода.

Полюбили Котельниковы Мишутку — крепко привязались к мальчугану с острыми глазенками; чего он ни захочет, стоит ему только беззубым ротиком повести, как мать и бабушка здесь — к вашим услугам, Мишутка. А глазенки чернявого добрые, смеющиеся, а щечки розовые, яблочные, а шейка, куда бабушка нет-нет да и приложит свои губы, — смугленькая, нежная. Находит для внучонка время и Степан: пальцем пощекочет, языком прищелкнет, забавно и смешно надует щеки, а Мишутка навострит глазенки — и смотрит, смотрит, чего там дед еще выкинет. И Борька забавлялся: из бумаги коробочку племяшу склеил, потом остругал палочку, к ней на резинке шарик приделал, вот он, шарик, и прыгает, и прыгает, Мишутке тоже забавно.

Быль что смола, а небыль что вода.

Пошла Марья с Мишуткой гулять. Надела на него красивую распашонку, подвернула до пояса простынку, закутала в одеяльце и пошла. Шли по улице, потом повернули в поле и вышли к кладбищу.

Чихнул Мишутка.

— Будь здоров, мой мальчик.

Постояла Марья, подумала и быстро зашагала средь зеленых бархатных холмиков. Остановилась у одного, села на скамеечку. Все просто, как боевому солдату: красный столбик о пятиконечной звездочкой, маленькая фотокарточка в черной рамке с надписью… тогда-то родился, тогда-то погиб от злодейской руки врага.

— Вот здесь твой папа спит, — тихо сказала Марья и нагнулась, чтобы расправить запутавшиеся цветы, — они росли густо, выкидывая большие красные бутоны.

— Скажи, Мишутка, папке: в тебя, мол…

Шевелит губами Мишутка, не понимает, чего от него мать хочет. А Марья вытирает свободной рукой слезы, шепчет:

— У, изверги, отняли у нас ночи голубые, очи твои ясные. Спишь ты в земле сырой, не шелохнешься. Марьюшку свою не обнимешь, в долю ее бабью

не войдешь.

Таращит глазенки Мишутка — не понимает. А Марья встала, выпрямилась, гордая и сильная, тряхнула головой — и пошла от могилки.

Быль что смола, а небыль что вода.

Беспокоится Аграфена — долго нет Марьи с Мишуткой; все на лестницу выглядывает, Борьку искать послала. Запропала Марья. Смеркается, а ее, негодницы, след простыл; а говорила, мол, на полчасика, здесь, по садику, погуляю.

А тут Марьина крестная душу растравила. Приехала она из деревни, новости первейшего обихода привезла. И вот какие: вышла двоюродная сестренка Марьи замуж за понырского парня, повезла к нему, как рассказывает крестная, два каньевых одеяла, два стеганых, два байковых, два покрывала тюлевых на постель, восемь наволочек, два ковра — один хороший, в Москве покупали, две занавески тюлевые, пять простыней, шесть скатертей и машинку ножную; и поклон был добротный — родня жениха и невесты не скупилась… и отрезы, и деньги — чего только не клали…

Не вытерпела Аграфена:

— Не мути душу, Хаврошка. Наговорила семь верст до небес! За хорошее плохим не платят.

Обиделась крестная:

— Да я что… говорю: прибеднялась, а свадьбу вон какую сыграли.

— Чтоб тебя паралич стукнул…

«И зачем ее Степан в крестные настоял, упиралась я ведь тогда — на кой черт! Хорошо, что Марьи нет дома».

Стала она выпроваживать Марьину крестную, а тут сама Марья пришла; глаза красные, усталые, словно плакала где.

— Дай-ка мне его, богатыря, — засуетилась крестная, но Аграфена не дала ей в руки мальчонку:

— Нечего, ему спать надо, замаялся Мишутка. А ты тож хороша: ушла на полчасика, а за самой хоть кобеля вдогонку.

Не оправдывалась Марья, прошла к себе;

— В поле мы ходили.

— Иди сюда, дружок, — взяла Мишутку Аграфена, закрыла поцелуями. — Брось ты мне, Хаврошка, зубы заговаривать, ты меня замуж возьми, а на шею я сама сяду. Некогда…

Обиделась крестная: недаром говорят, на Аграфену как найдет. Ушла.

Обрадовалась Аграфена, что спровадила. А вечером Степану выговор сделала:

— Говорила тебе, не ту крестную Марье подбираешь. Времечко-то подтвердило. Норовит змею за пазуху пустить. Невдомек, что девчонке от этого больно может. И так ранка, а она травит. Как был язык помело, так и остался. Совести не имеет.

Аболонскому смешна Ксенина наивность. «Как всякая женщина, она наделена всеми качествами понемногу», — размышлял он, — немного остроумна, немного надменна, немного капризна и, как необходимость, немного глупа».

Аболонскому хотелось, как всегда, распахнув дверь и не давая Ксене прийти в себя, поразить неожиданностью, каким-нибудь каламбуром, вычитанным им или самим придуманным, или подарком, который бы заставил ее удивиться и обрадоваться.

Находчивость Аболонского, умение свободно, игриво обращаться с женщиной нравились Ксене, особенно в те часы, когда было капризное желание повелевать мужчиной, «ломаться», чувствовать свое превосходство; ей хотелось в десятый раз убедить себя, что она не увяла, еще может нравиться и беспокоить мужские сердца.