Генерал Доватор
Шрифт:
— Мы сейчас будем обедать… — Штрумф смотрит на сына. — Ты еще что-то хочешь мне сказать, Густав?
— Да, папа. Я приехал не один. Со мной Хильда.
— Как очутилась здесь твоя жена?
— Ты прости, папа… Каприз влюбленной женщины. Случайным самолетом прилетела из Варшавского воеводства. Она осматривала наше имение.
— Влюбленная женщина прежде всего должна рожать детей, а не капризничать. — По лицу генерала пробежала слабая улыбка. — Ты разрешил ей приехать?
— Нет, она не могла предупредить меня…
— Разве в компетенцию Хильды
Он не признавал вмешательства женщин в мужские дела. Находясь на фронте, Штрумф лично руководил своими громадными сельскохозяйственными имениями в Германии, Пруссии, Польше и Чехословакии. Ежемесячно на специальных самолетах к нему прилетали с отчетами доверенные лица, управляющие, агенты колбасных и консервных предприятий.
— Где ты ее оставил?
— Она в машине.
— Проси Хильду сюда…
Войдя в подземную резиденцию командующего, Хильда подошла к свекру, обняла его за шею, поцеловала в щеку. Это была крупная, откормленная женщина. Ее покатые плечи светились нежно-белой кожей сквозь платье синего шелка.
— Не сердитесь, папа! Мне очень захотелось увидеть Москву и… Хильда смущенно взглянула на мужа, опустила глаза.
— А Густав полагал, что ты приехала только ради него! — Вдыхая запах крепких духов, генерал Штрумф погладил светлые, как солома, завитые волосы невестки. Склонившись, он приложился губами к ее полной шее. — Как живет Берлин?
— Берлин празднует ваши победы и ожидает, когда вы будете в Москве.
— Мы там будем скоро, — вставил Густав.
— Положение дел в глазах современников рисуется не всегда ясно, загадочно сказал генерал Штрумф и колюче посмотрел на Густава.
— Что это значит, папа? — Сдернув с переносицы пенсне, Густав взглянул на отца. Глаза их встретились.
— Это значит, что гостью следует угостить обедом, а не кормить военно-стратегическими рассуждениями.
Обед был прерван телефонным звонком.
Начальник штаба генерал Кляйнман сообщал, что в ночь на 24 августа разбит и почти целиком истреблен казаками гарнизон, расположенный в Демидове. Свыше десяти нападений одновременно совершено на большаках на армейский транспорт. Генерал Хоппер недоволен действиями генерала Штрумфа…
— Выскочка, жирный окорок! — негодовал Штрумф на своего начальника штаба. — Выбрал время, когда докладывать, как будто он не знает часы обеда…
— Что случилось? — спросил Густав, вопросительно посматривая на отца.
Хильда знала: если свекор раздражен, то он становится невыносимым. Она торопливо встала из-за стола.
— Вилли проводит Хильду туда, где жил генерал Лангер, — не отвечая на вопрос сына, сказал Штрумф. Исподлобья взглянув на Густава, сухо добавил: — Тебе придется немедленно выехать. Необходимое количество войск и мои распоряжения по проведению операции ты получишь.
Глава 12
Дом Авериных, если въезжать в село с запада, стоял третьим от края.
Легковой автомобиль мягко подкатил к зеленому крылечку.
Из машины вылез Вилли, громыхая сапогами, взбежал на крыльцо,
Дверь открыла высокая седоволосая женщина с умным усталым лицом.
— Ви помещайт один мадам из Берлин, генеральский семья, — гнусавил Вилли. — Должен быть чиста, карош постель и полный спокойствий. Понимайт?
Женщина молча распахнула дверь и встала в глубине сеней. В комнате, куда Вилли внес чемоданы и ввел Хильду, за столом, против русской печи, сидели Оксана Гончарова и Катя Аверина. Увидев немку, девушки отодвинули от себя недопитые стаканы молока.
Хильда смотрела на Катю холодными, широко открытыми глазами, точно на русской девушке были какие-то необыкновенные узоры. Катя в замешательстве отвернулась. Она еще не совсем успокоилась после того, как побывала в немецкой комендатуре. Их задержали недалеко от села и несколько часов допрашивали.
Оксана оправилась первая. Наклонив горлач, она долила стаканы, отломила кусок хлеба и, поглядывая на немку, стала есть. Но Хильда не обратила на нее никакого внимания, она продолжала смотреть на Катю. Вилли, выпятив грудь, улыбался девушкам. Хильда заметила это, сдвинула брови и резко потребовала показать ей комнату. Проходя к двери, она приподняла широкие полы голубого плаща, точно боясь их выпачкать.
Горница была светлая, веселая — с четырьмя окнами. Справа от входа стояла новая никелированная кровать с горой подушек под кружевной накидкой; точно такая же кровать стояла слева. На стенах висели два совершенно одинаковых зеркала, и перед каждым из них на столах стояли белые самовары. Все приготовила Марфа Власьевна для двух дочерей-невест. Обе девушки учились: Катя заканчивала перед войной педагогический техникум, Клавдия — агрономический.
Хильда, поблескивая золотом колец, осторожно, двумя пальцами, приподняла край белого пикейного одеяла и о чем-то спросила Вилли по-немецки.
— Мадам спрашивает: клёп есть? — перевел Вилли.
Марфа Власьевна, скрестив руки на груди, пожала плечами.
— Дочурка тут моя спала… Аккуратница была уж такая…
Марфа Власьевна подошла к столу, взяла фотографию двух миловидных девушек, поразительно похожих одна на другую. У Кати — задумчивый, мечтательный взгляд, Клавдия ласково положила голову на Катино плечо…
Хильда, брезгливо поджав губы, взглянула на карточку. Лицо ее дрогнуло.
— Как имя этой девушки? — спросила она Вилли.
— Кланя, Клавдия, — сказал Марфа Власьевна. — Ее взяли на работы… Не знаю куда…
Марфа Власьевна, глотая слезы, качала головой.
— Клавдия?.. — Немка закусила губы, нахмурилась, показала глазами на дверь, спросила: — Это ее родная сестра?
Тем временем в кухне мальчик Петя — тот самый, который пас на огороде теленка, — рассказывал девушкам:
— Убили телка, проклятущие… Дедушке-беженцу в ногу попали. Говорят — партизанов привел. Его на огороде схватили — и прямо к генералу. Я побежал к бабушке в баню — сказал, что деда увели. А она лежит и молчит… Я ей положил хлеба, огурчиков. В бане-то темно…