ГенАцид
Шрифт:
– Кто? Я? – удивился Черепицын. – Ты за меня не беспокойся, я смогу.
– Нет. Я смогу? – исправил окончание глагола с подсказки сержанта Мансур.
Черепицын пожал плечами:
– Постарайся. Ты же российский гражданин. У тебя теперь те же права и обязанности. Так что привыкай.
– Привыкай, – эхом отозвался Мансур.
– Не дрейфь, – крикнул кто-то из зала. – Если че, подсобим.
Мансур печально покачал головой, еще раз провел ладонью по мокрому лбу, расписался в ведомости и, зажав книгу обеими руками, как
После этого, собственно, больше никаких задержек не возникло.
И через час все было кончено: книги розданы, подписи поставлены. Пахомов сидел, перепроверяя количество подписей. Черепицын с нетерпением поглядывал на майора. А сам майор, докурив очередную сигарету, вышел на авансцену.
– Товарищи, – обратился он снова к залу. – Прежде чем объявить собрание закрытым, хочу еще раз подчеркнуть важность президентского указа, а также ответственность, которая возлагается на каждого из нас. Посему считаю должным сообщить, что ГЕНАЦИД – проект хоть и не засекреченный, однако...
Майор сделал многозначительную паузу и обвел глазами зрительный зал.
– Однако... его воплощение... его, так сказать, проведение в жизнь. носит характер... э-э-э... характер.
закрытый, – с облегчением вырулил, наконец, Бузунько. – То есть нежелательно, чтоб информация о розданных литературных текстах обсуждалась где-то за пределами Больших Ущер. Об этом предупреждены и жители райцентра, и жители прочих населенных пунктов. Подобное требование – часть плана по внедрению в жизнь вышеуказанного национального проекта. Прошу отнестись к этой части с должным вниманием и уважением. Вот.
Майор глянул на Черепицына и Пахомова, как бы ища у них одобрения, а затем добавил:
– Если вопросов нет, все свободны.
Как по сигналу, абсолютная тишина сменилась стуком отодвигаемых стульев, шелестом книжных страниц и негромкими голосами зрителей.
Толкаясь и обмениваясь впечатлениями, народ выходил из клуба на свежий воздух. В зале остались только сержант, майор и библиотекарь.
– Ну что, Черепицын, мероприятие проведено грамотно, так что от души поздравляю, – Бузунько пожал руку смущенному похвалой сержанту. – Я правильно говорю, Пахомов?
Пахомов устало кивнул.
8
Ночью Пахомову приснился странный сон. Будто идет он по деревне, а навстречу ему Пушкин собственной персоной. Библиотекарь, как это всегда бывает во сне, нисколько тому не удивляется, словно классикам и делать-то больше нечего, кроме как по Большим Ущерам прогуливаться да свежим воздухом дышать. Но из вежливости подходит к поэту и приветствует.
– Каким ветром, Александр Сергеевич, в нашу глушь? А Пушкин приподнимает цилиндр и отвечает:
– Да говорят, библиотека у вас знатная. Вот заехал взглянуть на это чудо света.
– Да ну что вы, – смущенно отмахивается Пахомов. – Библиотека так се.
«Порадую старика», – радостно думает почему-то Пахомов, хотя Пушкин по возрасту библиотекарю разве только в сыны не годится.
– Проводите. Если это вас не затруднит, буду премного благодарен, – отвечает поэт, и вдруг видит Пахомов, что и не Пушкин это уже, а вроде как Лермонтов. На нем расстегнутый гусарский ментик с золотыми шнурками – точь-в-точь как на известной картине.
Но Антон и тут не удивляется. Лермонтов так Лермонтов. Не Пушкин, конечно, но тоже неплохо.
И вот идут они вдвоем по заснеженной дороге и беседуют.
– А не холодно вам, Михал Юрич, в ментике-то одном? – спрашивает он Лермонтова. – Все-таки зима на дворе.
А тот презрительно кривит губы, мол, не Кавказ, но переживем и это.
Помолчал Антон, а потом решился придать беседе более непринужденный характер.
– А я вот всё хотел спросить вас, вы только не обижайтесь, но как это у вас в «Демоне» львица «с косматой гривой на хребте» оказалась? Вы, наверное, просто львиц не видели, да?
– Какой еще к черту «Демон»? – возмущается тот. – Вы, может, «Бесов» имели в виду? Так там нет никаких львиц с гривами!
Поднимает Антон в изумлении глаза и видит – рядом-то Достоевский шагает. В темно-зеленом пальто с отворотами, точь-в-точь как на известной картине.
– Извините, Федор Михалыч, – говорит Антон. «Бесы», конечно. Перепутал. Бес попутал.
– Ай, бросьте, – машет рукой Достоевский, а потом, сменив гнев на милость добавляет:
– Послушайте, вы бы мне лучше денег одолжили. Рублей пятьсот. Проигравшись я.
– Так нету, – оправдывается Антон.
– Ясно, что нету, – фыркает тот недовольно. – А были б, так и не дали, пожалуй. Еврей, что ли?
– Да нет, – удивляется Пахомов. – Почему? Русский. – И добавляет для пояснения своего материального положения: – Интеллигент.
– Еще хуже, – хмыкает тот.
Тут Антон хочет что-то возразить, но видит, что борода у Достоевского вроде посветлела, побелела, и это уже совсем не Достоевский, а Толстой Лев Николаевич.
Причем в черной толстовке, точь-в-точь как на известной картине.
«Опять ошибся», – думает Антон, но уже без удивления.
– А правда, – спрашивает Толстой, – что меня до сих пор и читают, и почитают?
– Знамо дело, – почему-то окая и переходя на какой-то странный как бы древнерусский язык, отвечает ему Пахомов. – Нонче токмо слепой да глухой про вас не вспоминает, Лев Николаевич. На что уж наша деревня от культурного благолепия далека, а и то – всяк, кто на деревне есть, как в избу воротится, так на полати и давай ваши сочинения читать да нахваливать. А иной раз соберутся всем миром на завалинке, тут ваши романы зело годны бывают. Вот такая от ваших творений душевная объединенность случается.