Чтение онлайн

— Это все система, — сказал он с тоской.

— Система? — они переглянулись, решив, видимо, что во время робинзонады он повредился рассудком. — Что с ними случилось, с двумя десятками человек?!

— Вот что, — сказал он и вытащил пушку.

Горбун Дима опять прокрался следом. Проклятый дурачок. Что теперь с ним делать?

— Не убивайте меня, — Дима смотрел снизу вверх голубыми мутноватыми глазами, полными ужаса, и даже

не пытался убежать. — Пожалуйста.

— Зачем ты пошел за мной?

— Я испугался…

— Дурачина, если ты боишься, надо сидеть в школе! Зачем ты пошел за мной?

— Пожалуйста, не убивайте меня!

— Да кто собирается тебя убивать. — Он сел и обнял парня за плечи. — Просто не говори никому. Они испугаются и огорчатся. Не скажешь?

В тот вечер мы опять сидели у костра. Я спросил: те, которых он убил сегодня, они были плохие?

Он сказал: нет. Они были хорошие. Каждый, сам по себе, был очень хороший, добрый и смелый человек.

Тогда почему ты их убил? — спросил я.

Он ответил: потому что они часть чужой системы, чужого устройства. Огромной чужой машины, которая сделана совсем по-другому. Если они узнают про нашу школу, сказал он, они присвоят ее и впустят в свой мир. Их мир растворит наш, как кислота растворяет яичную скорлупку. Тогда наша школа умрет, и не будет ни детей, ни звонка, ни бабочек.

Я признался, что ничего не понимаю. Я сказал, что он сам с виду такой же, как они; когда он рисовал для детей плакат — для Главного Правила, — он нарисовал на нем ГЕК, себя.

Он сказал, что я дурачок и не мне судить о сложных вещах.

Я спросил: почему тех, первых, он сам похоронил за лесом и иногда ходит на их могилы? Почему этих он положил обратно в их маленький корабль, и еще что-то положил, и корабль сам взлетел?

Он сказал, что не хотел оставлять их тела здесь, в лесу.

Тогда я сказал, что другие, наверное, прилетят с орбиты, когда увидят в корабле мертвые тела. Они захотят узнать, кто их убил, и поймать его.

Он очень грустно на меня посмотрел и сказал: нет, они не прилетят.

И посмотрел на небо. И на небе вдруг случилось очень красивое зрелище: как будто огненный фонтан. Как будто лопнула звезда и полетели к нам метеориты, ночной дождь из света, из таких горящих ниточек.

Он повторил: они не прилетят. И добавил: две экспедиции не вернулись, неужели они пошлют третью? Неужели им не жаль губить людей?

В костре переливались угли. Странно, но их мерцание не могло теперь заглушить тревогу.

Все, что случилось, вывело его из равновесия, в контурах усиливались колебания. Это был нехороший, очень плохой симптом.

— Две экспедиции не вернулись, — сказал он с досадой. — Не надо бы им посылать третью. Не жалко ресурсов — пожалели хотя бы людей.

Мальчишка Дима сидел перед ним, почти невидимый в красноватом полумраке.

— Ты храбрый, — сказал он горбуну.

Дима помотал головой:

— Я трусливый. Я очень тебя боюсь. Кто ты?

— Я не уверен, что ты поймешь, — сказал он. — Я в самом деле ГЕК, гносеологически-энергетический комплекс, исследовательская машина. На чужих планетах я иду впереди, осмысливаю то, что вижу, и адаптирую для слабых человеческих мозгов. Когда я увидел вашу школу, я сразу все понял про нее. Тогда я в первый раз сошел с ума: отказался от своего предназначения и убил двадцать шесть человек, чтобы этот мир остался прежним.

Дима смотрел как огорченная маленькая сова и казался таким смешным, что он не удержался и улыбнулся.

— У меня нет бессмертной души и нет совести, но теперь я чувствую, что снова схожу с ума, Дима. Так электрон слетает с орбиты: то, что случилось один раз, может повториться. Это опасно для школы.

— Я не понимаю, Геннадий Евгеньевич, — сказал он очень жалобно.

— А тебе не надо ничего понимать. Просто слушай и запоминай.

Он дал мне иголку в прозрачном пакете и сказал: если ты увидишь, что я веду себя странно, что я делаю что-то не так, сломай ее, не вынимая из пакета. Носи всегда при себе.

Я сказал: а как я пойму, что вы ведете себя странно?

Он сказал: догадаешься. Только не зевай.

Я не понял, что он имеет в виду, а иголку положил в нагрудный карман тенниски и всегда носил с собой: и в лес, и на речку, и в школе, конечно, она была со мной. И это оказалось очень правильно.

Потому что когда через несколько недель он собрал всех детей в классе, положил перед собой на учительский стол свое страшное оружие и начал им втолковывать, что на самом деле они — фантомы, порождение информационной флюктуации, не живые дети, а призраки…

Тогда я сломал иголку, хоть руки у меня вспотели и тряслись.

Он сразу же осел. Но нашел еще в себе силы встать, улыбнуться, сказать, что урок окончен; он нашел в себе силы выйти в сторожку, чтобы дети его не видели, и только тогда упал.

Глаза у него сделались совсем белые. Он закрыл их, чтобы я не пугался, и сказал: ты успел, спасибо.