Где ты, речка?

Мне не хочется резко делить людей на рыболовов и не рыболовов – кажется, что и те и другие где-то вначале были очень похожи друг на друга. Я знаю одного хорошего человека – он не рыболов, но в самом начале у него была своя речка…

…Речка была быстрая и разговорчивая. Она любила смеяться и озорничать, прыгая через камни и обдавая брызгами тоненькие деревца, спустившиеся к самой воде. Под этими деревцами за большим лобастым камнем жила зеленая и неторопливая щука. Сюда, к большому лобастому камню, часто приходил маленький мальчик. Он осторожно забирался на камень и подолгу

сидел не шевелясь, рассматривая в воде большую рыбину…

Это было очень давно. Сейчас ту щуку, наверное, уже поймали, маленький мальчик стал взрослым, но не сделался рыболовом. А речка осталась. Остался камень в воде, кусты по берегам, тихий омутик, а может быть, туда пришла уже новая щука. Взрослый человек часто вспоминает эту речку и все собирается вновь отыскать ее.

Такая речка есть, наверное, у каждого человека. У одних это уснувший прудишко с зелеными лягушками и красными карасями, у других – морской лиман или песчаный перекат на большой реке, а может, и озеро или просто речка с черной водой и желтыми кувшинками. Такая речка может быть и заливным болотцем с бекасами или первыми заячьими следами по октябрьской пороше. Тогда эта речка протягивает человеку и ружье. Бывает и так, что после речки не остается ни ружья, ни удочки, а появляется фотоаппарат, кинокамера или просто блокнот. А то пока не появляется ничего… Но первая речка живет, пожалуй, в каждом человеке, как добрая и чистая память детства.

Есть такая речка и у меня. Она подарила мне и удочки, и ружье, и блокнот, и фотоаппарат. Она-то и позвала меня однажды в дорогу. В пути я видел много озер и рек, встречал много восходов и провожал много закатов, видел белые ночи и осенние дожди, плавал в челнах-долбленках и на очень больших, устойчивых на крутой волне рыбацких лодках, прыгал по камням перекатов за хариусами и осторожно подкрадывался к стаям плотвы, чтобы вытащить в лодку тяжелого окуня, крадущегося за плотвой. Такие окуни долго еще хранили холод сентябрьской воды и устало опускали жабры. А потом я ждал первый лед на лесных озерах, пробивал первые лунки и, наверное, первым за всю историю этих озер опускал под лед мормышку…

А свою первую речку я пока не нашел. Может быть, я найду ее в следующий раз, а может быть, и не встречу совсем – ведь с тех пор прошло так много времени, моя речка могла измениться, и я ее просто не узнаю. Но главное, что она была, позвала снова в дорогу, вот от этой дороги и остались у меня добрые воспоминания…

Среди всех чувств, владеющих человеком, есть одно редкое и по-особенному окрашенное. Оно приходит нечасто и не ко всем. Но если это чувство появляется, мы испытываем настоящее счастье. Это счастье может быть теплым, как руки матери, ласковым, как глаза, в которых отразилась простота небес, и всегда чистым, как неразделенная любовь, а потому порой и грустным. Это чувство называется сказкой. В такой сказке я сейчас и живу…

Сказка родилась в вечной тайге, а на эту ночь навестила озеро. Я выехал на озеро вечером. Так получилось, что днем у меня не было лодки, и я уехал почти в ночь, в туман. Уехал тихо, незаметно и остановил лодку недалеко от берега. Впереди, за туманом, еще не так давно был виден мост, и оттуда приходит ко мне сейчас ласковый, зовущий голос только что народившейся реки – там, у моста, из озера вытекает река, вытекает тихо, осторожно. От голоса реки, от лодки, затонувшей в тумане, от севера и северной июльской ночи, от вечного чувства ожидания новой тайны, когда ты

сверху на воде, а внизу, под тобой, неизвестная тебе глубина, рождается тихая сказка ночного озера…

Сказку рассказывает кукушка. Она долго и потерянно кого-то зовет: ку-ку, ку-ку… Старик, одолживший мне лодку, рассказал, как давным-давно смелый охотник полюбил девушку. Но у девушки не было сердца. И тогда лесной хозяин, чтобы спасти охотника, оборотил девушку в кукушку… Но сделал еще хуже. Охотник пришел к лешему и попросил, чтобы тот оборотил птицей и его – он не мог не видеть свою любовь. С тех пор бедный охотник летает по лесу, ищет свою любовь, иногда находит, а она смеется над ним и улетает. И так все время.

Сказка оживает. Исчезает ее автор, исчезают костер, котелок с дымящимся чаем, палатка, мост, исчезают берега и даже вода озера. И в тумане остается только редкое и грустное ку-ку, ку-ку… Он, наверное, очень устал от любви, этот бедный охотник. Завтра ночью он еще тише будет звать ее, а потом совсем отчается и куда-нибудь улетит немного успокоить сердце… Туман владеет всем. Владеет тихо и добро, будто его позвали, как сказку, которую рассказывают перед сном. Но спать не хочется, и сказка-туман все остается й остается вокруг…

В такие белые ночи в озерах хорошо ловится рыба. Она бродит прямо под лодкой и трогает донки. Лески круто уходят вниз, в туман. Колокольчики вешать нельзя – они пугают сказку. Вот суетливо теребит червя ерш – ерш, наверное, уже на крючке, но поднимать донку не хочется… Через пугливое подергивание ерша на соседний крючок вдруг мягко и уверенно ложится лещовая потяжка. Лещ отрывается ото дна тяжело и, как воздушный змей, уводит в сторону шнур. И почти тут же слышатся рывок и толчки хорошего окуня – окунь схватил ерша. К лодке идут сразу два жителя озера. Если они не очень большие, то подсачек подхватит сразу обоих… Груз снова улетает в туман, торопливо и глухо входит в воду и медленно тонет. И снова леска круто уходит вниз, снова возвращаются ночь, туман и голоса кукушек…

От солнца остаются за лодкой золотые зайчики. Они пляшут, уплывают, а новые все появляются и появляются… С юга идет волна, пока еще низкая, но уже с северным характером. Лодка глубоко уходит носом в песок, несколько раз покачивается, пока вынимаешь рыбу, а потом будто засыпает, сложив вдоль бортов усталые весла. Засыпаю и я до следующего вечера, до следующего свидания с новой сказочной ночью. А во сне еще долго плывут в тумане мои лески, слышатся всплески рыб и голоса птиц…

Я всегда мечтал пожить на берегу тихой реки. У такой реки должны быть не очень высокие, нежные от мягкой зелени берега и не очень торопливая, глубокая и прозрачная вода. Глубина хранит покой, а нежность луговых берегов с желтыми язычками песка успокаивает тревоги. К такой реке хотелось прийти после трудных дорог и остаться с ней надолго и незаметно…

Однажды мне показалось, что такое счастье я встретил. Реку звали Неруссой. Но счастье было неполным. В то время местные жители еще только-только осваивали спиннинг и по старой привычке продолжали рвать в омутах тол. Этот тол доставали в лесу у людей, корчующих пни, и после каждой такой сделки река нервно и больно вздрагивала. Тишина гибла от жадности и стяжательства. Все лето я бродил по реке и искал эту обиженную тишину. Часто находил, но она снова пугалась глухих взрывов и снова исчезала. За тишиной приходилось ходить очень далеко. Потом я устал и уехал.